Чтение онлайн

Гуськом, между проезжей частью и кюветом, двинулись обратно к Можайску. Навстречу нам то и дело проносились на бешеной скорости самосвалы “КАМАЗы”.

— Сука, еще собьют, — жался Борис ближе к кювету; его, видимо, все еще жгла фраза, что этот Одинокий — быдляцкий поэт, и Борис продолжил доказывать обратное: — Он в десятые годы одним из самых модных был, писал стихи крайне эстетские. Ну, муру, по большому счету... А потом понял... Это же, это крик человека, до предела уставшего от нищеты. От тотальной нищеты! Все в ней пребывают, только большинство скрывают ее, брыкаются, пытаясь закормить ее хренью духовных ценностей, а единицы честно говорят... Одинокий сказал вот, один из немногих взял и сказал. Крикнул, показал свои язвы, которые есть у всех. Но все их гримируют, прячут под одежонкой...

— А ты гримируешь? — язвительно спросил Дэн.

— Приходится... Мой идеал — анархия, голый человек на голой земле. Но это несбыточно. Все мы рабы государства, пешки... Вот я. Я получаю в месяц три с половиной штуки. Если бы не снимал квартиру, было б вообще неплохо. Но какой ценой я имею эти три с половиной штуки?.. Целый день вынужден петь о красотах Египта, Кипра, где никогда не был. Выучил все курорты, отели, знаю, где как кормят, где какой вид из окна. Должен стараться изо всех сил, чтобы клиент раскошелился. И как бы ни старался, лишь один из пяти клюет и выкладывает башли, а четверо послушают и уходят. За день бывает человек двадцать... И всем я рассказываю, всем улыбаюсь... И так везде, на любой работе. Любой человек торгует собой, стремится продаться дороже... Как раз как у Одинокого:

Дэн снова подкалывает:

— Да какой у тебя талант? Все потерял.

— Ха! А думаешь, легко человека развести на полштуки баксов?! Знаешь, как надо расстилаться, чтоб он согласился?! — Замолчав на минуту, пропуская ревущий самосвал, Борис опять перешел на тему быдла: — А быдло... Рабочие, вот это — быдло. Они мне всегда напоминают алкашей, которые по пьяни отморозили себе пальцы, стали инвалидами и злятся. Так же и эти — мозгов ни на что не хватает кроме как работать физически, а еще и вякают: условия нам создавайте, денег давайте больше. А пойти туда, где нормально платят, но мозгами надо шевелить, — на это как раз у них мозгов–то и нет. Тогда вот пусть и не вякают...

— Как бы ты без них жил? — спрашиваю. — Они же все материальное производят, кормят тебя, говно твое убирают.

— Да пусть они существуют. Но нельзя их допускать до состояния морлоков... Помните, у Уэллса?.. Не хочешь на заводе вкалывать — мотай в другое место, а не можешь мотать — рот закрой... Вот моя позиция.

Дорога пошла в гору, говорить стало трудно. Борис заткнулся.

Воздух посвежел, солнце сбавляло свою активность, когда мы в конце концов нашли эту Комсомольскую площадь.

— Поистине центр! — с ироническим изумлением воскликнул Дэн. — Тут тебе и гостиница, и Дом культуры, и всевозможные кабаки, и памятник. Все под боком.

Здания в основном невысокие, этажа два–три, каменные, по возрасту — времен Обломова.

Борис предложил было выпить наконец–то водочки, но Дэн таинственно произнес:

— У меня есть лучший вариант. Пойдем куда–нибудь в спокойное место.

Чуть в стороне от площади — церковь. Не особенно грандиозная, но все–таки притягивающая к себе... Шагали к ней под непрерывные вопросы Бориса:

— Синь, что у тебя есть? А? Да погоди ты, затрахал!.. Зачем мы туда премся? Ты можешь ответить, скотина?! Ну, Синь?..

В ответ Дэн упорно молчал.

Прочитали табличку возле ворот: “Ново–Никольский собор. Возведен в 1779–1812 гг.”.

— Хе! — я усмехнулся. — Тридцать с лишним лет строили!

Дэн перекрестился в воротах и пошел дальше.

— Слушай, с меня хватит! — потерял терпение Борис. — Еще по этаким местам не хватало шлондаться! Я и в Москве даже в Василии Блаженном не был... Надо тебе грехи замаливать, так зачем нас таскать с собой?!

— Ладно, Мускат, не гунди. Вон, смотрите, за собором что, — Дэн махнул рукой, — вид охренительный. И людей никого. Пошли, говорю.

Расположен собор красиво, спору нет. На самой кромке крутого склона. Внизу, метрах в пятидесяти, — одноэтажные домики, огороды; дальше — перелески, поля, серо–желтые, пока неживые. Еще дальше — речка какая–то, полузамерзшая, по берегам белеет лед. За речкой снова поля, холмики, рощи... Не помню, когда в последний раз видел такое приволье, чтобы горизонт был далеко–далеко, взгляд не упирался в близкий лабиринт зданий, в деревья зеленой зоны, зажатой кишащим машинами и людьми городом... Даже оторопел я на минуту.

— Ну и что? — Борис первым подает голос. — Будем теперь стоять и любоваться до понедельника?

— Тут как раз перекурить приятно. — И Дэн присел на остатки кирпичного столба от снесенной церковной ограды.

— Да, перекурим, — согласился я. — А потом надо в гостиницу все–таки.

Борис, расстроенно кряхтя, опустился на корточки:

— Ох, кретины–кретины...

Я закурил “Союз–Аполлон”.

— На фильтровые перешел? — спрашивает Борис.

— Да это так, — признаюсь, — ради праздника. Дороговаты для каждого дня.

— А сколько у тебя в среднем выходит?

Слегка привираю:

— Гм... две штуки так... две триста. Смотря сколько точек обойду да как товар в целом реализовывается.

По правде–то у меня зарплата за месяц тысяча шестьсот—восемьсот. Двух еще не было.

— Нормально, — пожимает плечами Дэн, — а все, свинья, бедным прикидываешься.

— Семья, — говорю, — квартиру снимаем...

— Да–а, как писал Ван Гог: семья сжирает любые деньги... Дите–то растет?

— Растет, что ему... Хоть и вижу его по вечерам и в выходные, но мозги успевает высушить... Нет, конечно, и радость доставляет...

— Погоди, подрастет, тогда и устроит тебе истинный Армагеддон.

— Вполне может быть...

Наступает вечер, солнце висит на краю неба. Земля теряет свои небогатые апрельские краски до следующего утра. Зато на рассвете солнце увидит их больше, этих красок, — с каждым часом они все ярче, сочнее, богаче. А пока, пока холодает, но холод уже не мертвый, не злой, а скорее освежающий землю после почти жаркого дня.

— Вот и зима кончилась, — лирически вздыхаю я. — Ничего не случилось... Когда–то зимой самое время у меня было рабочее — каждый день красил, рисунков делал штук по пять. А теперь как–то...

— И на хрена ж ты молчал?! — вскрик Бориса; в голосе обида, недоумение. — Цел–лый день пойлом травились, когда у тебя такой колобок! У тебя мозги есть, а?

Точно, у Дэна в руках баш плана граммов на пять. Этого на неделю хватит, чтоб нам троим в себя не возвращаться, точнее — из себя не выходить, не распыляться в окружающем хаосе... И Дэн только сейчас раскрылся — целый день в кармане таскал. А теперь сидит себе на пеньке кирпичном спокойненько и срезает с баша ножом коричнево–зеленую стружку.