Чтение онлайн

— Да, да, — нетерпеливо произнес генерал, — поступайте как вам угодно…

Шахов усмехнулся.

— Я понимаю по-английски, — сказал он медленно.

— Тем хуже для вас, — коротко произнес генерал, — в таком случае, вы знаете, что вас ожидает. А теперь, — обратился он к Тарханову, — вы меня извините, у меня…

Казаки подошли к Шахову; он, не торопясь, повернулся и вышел из комнаты. Тарханов щелкнул шпорами и осторожно закрыл за собою двери.

Солдат долго топтался в кухне, вытирая ноги о половик и боязливо поглядывая на маленькую женщину, одетую с ног до головы в черное, которая стояла подле него и молча ждала, когда он заговорит.

— Это вы и будете Мельникова? — сказал он наконец.

— Да.

Солдат внезапно побагровел и стащил с головы фуражку. Потом, не говоря ни слова, он расстегнул пояс, сбросил шинель, обеими руками полез куда-то в карманы и с усилием вытащил кусок бумаги.

— Это вам.

Маленькая женщина взяла у него бумагу: на бумаге жирным шрифтом было напечатано:

«…Приказываю всем начальникам и комиссарам во имя спасения родины сохранить свои посты, как и я сохраняю свой пост верховного главнокомандующего, до изъявления воли Временного правительства республики. Приказ прочесть…»

Она протянула бумагу обратно.

— Ничего не понимаю.

Солдат, нахмурившись, взял бумагу и вдруг захохотал так, что на кухонной полке задребезжала посуда.

— У него, наверно, бумаги не было. На другой стороне писал.

На другой стороне было написано:

«Вот видите, Галя…»

Маленькая женщина не стала читать дальше.

— Это сестре, — объяснила она и вышла.

Солдат, оставшись один, надел шинель в рукава и аккуратно затянул пояс.

На оборотной стороне военного приказа было набросано карандашом несколько строк; бумага измялась, кое-где карандаш стерся:

«Вот видите, Галя, я бы очень хотел, чтобы те письма, которые я писал вам и которые вы не получили, были бы все-таки прочтены вами. Они в Томске, у моего товарища, преподавателя Томского университета Крачмарева. Он пришлет их вам, если вы захотите.

Вот и все. За последние дни я приучился курить, а здесь очень трудно достать что-нибудь; у дверей комнаты, в которой я сижу, стоят два казака, очень милые люди, которые, к сожалению, ничего не понимают в политике. Впрочем, о политике мне нельзя писать, — мы с вами не сошлись в этом деле».

Галина достала с этажерки папиросы, дрожащий огонек спички никак не мог выполнить свою простую задачу.

«…Мне всегда казалось, что я окончу жизнь таким образом, но все-таки я предпочел бы получить свой свинцовый паек два года назад; тогда расстреливали целым отделением, и из двенадцати пуль по меньшей мере три попадали в сердце. Теперь сумятица, неразбериха, и все это будет гораздо проще. Ну, прощайте, дорогой друг мой.

Ваш Шахов»

— Кто это принес?

— Какой-то солдат. Он, кажется, ждет ответа…

Солдат на цыпочках прошел в комнату Галины, вежливо кивнул и остановился, крепко прижимая к груди фуражку.

Галина попросила его сесть, он взялся рукой за спинку стула, но остался стоять.

— Вам сам Константин Сергеевич передал эту записку?

— Такого не знаю, — немного покраснев, отвечал солдат.

— Так кто же вам ее передал?

— Эту записку ктой-то… Ее, что ли, в штаб прислали. Меня товарищ Кривенко послал.

— А где он находится?

— Товарищ Кривенко стоит в Пулкове.

— Да нет, не Кривенко, а этот, от кого записка?

— Неизвестно, — сказал солдат, вытирая о шинель вспотевшие руки, — мы находимся в деревне Паюла, около Красного Села, а где он находится, ничего не могу сказать. Не знаю.

— Так Кривенко в Пулкове искать?

— В Пулкове. Там и штаб. Там могут, конечно, знать, только…

Он почесал голову.

— Туда всёки ехать опасно. Не то, что бои, а… Вам всёки туда ехать не годится.

Он неожиданно сунул Галине руку, надел фуражку и вышел.

— Маруся, я сейчас же еду.

Маленькая женщина в черном подняла на нее глаза.

— Куда?

— В Пулково, на фронт! Может быть, что-нибудь еще удастся сделать!

Покамест сестра накладывала на заживающую рану свежую повязку, она мысленно составила себе план действий: сперва в Смольный, чтобы получить пропуск на фронт; должно быть, туда без пропуска не проехать; потом в Пулково, в штаб, чтобы узнать, где находится Кривенко, оттуда на фронт, а там…

Она говорила вслух:

— Не может же быть, чтобы его уже…

— Что уже?

— Нет, ничего. Ты кончила? Вот что еще нужно сделать. Она вытащила все папиросы и табак, который у нее был, и попросила сестру крепко увязать все это в газетную бумагу. Та молча исполнила ее просьбу.

— Кажется, все? Деньги, документы… Ах да. Не забыть бы… Она выдвинула ящик стола и достала маленький браунинг.

— Теперь, кажется, все?

У потускневшего зеркала она надела свою черную меховую шапочку и простилась с сестрой.

В ночь на первое ноября Гатчинский дворец напоминал тонущий корабль.

Офицеры сбились в одну комнату, спали на полу не раздеваясь, казаки, не расставаясь с ружьями, лежали в коридорах. И так же, как команда пущенного ко дну корабля не доверяет своим командирам, казаки Третьего конного корпуса больше не верили офицерам. У офицерских комнат давно стоял скрытый караул, назначенный казачьими комитетами.

— Довольно мы ходили на Петроград… довольно мы по своим стреляли.

Корабль тонул, и те, кто руководил им, все чаще задумывались о том, какою ценою они, в случае крушения, могли бы купить свою жизнь.

У них оставалось немного времени, чтобы решить этот вопрос, — вода проникла в трюм, и команда уже перебралась на верхнюю палубу; а прежде чем потонуть, команда в любую минуту готова была потопить виновников крушения.

Накануне вечером представители казачьих комитетов переехали линию фронта и отправились в Царское Село, чтобы предложить революционным войскам перемирие. Это перемирие было концом первой кампании гражданской войны.