Чтение онлайн

Татьяна Федоровна пришла в чувство и поднялась на ноги.

— Не обессудь, служивый. Всякое с человеком бывает. Что поделаешь. Сыночек-то у меня один. Каждому жаль своего дитяти.

— Сочувствую вам, Татьяна Федоровна, и прошу извинения, что так получилось. Виноват. Но помочь ничем не могу. Мертвого не воскресить.

Поблагодарив начальника училища, что сказал "правду" о сыне, она низко поклонилась ему и собралась уходить:

— Прощевай, служивенький. Не поминай лихом, — сказала Татьяна Федоровна. — Хороший ты человек. Дай бог тебе здоровья, — и подалась к порогу.

— Минуточку, — придвигая к себе телефонный аппарат, остановил ее начальник училища. — Вы извещение забыли. Оно вам еще пригодится.

— Ой, спасибо, родной отец. Хорошо, что напомнил,

— вернулась Татьяна Федоровна, взяла извещение и еще раз поклонилась.

— Может, вас до пристани на машине подбросить?

— Спасибочко, родненький. Как-нибудь сама доберусь,

— сказала она и закрыла за собой дверь кабинета.

Выпроводив посетительницу, полковник Александров смахнул с лица капельки пота, вздохнул и дал строгую оценку только что закончившемуся визиту, но ничего фальшивого в поведении этой женщины не увидел. И не увидел, может быть, потому, что женская душа для военного, привыкшего общаться с мужским полом — потемки. Он поверил в искренность переживаний Татьяны Федоровны и пришел к выводу, что курсант Шилов все-таки… утонул…

Татьяна Федоровна иначе оценила свои луковые слезы. Ей показалось, что начальник училища хитрит перед ней, преподнося успокоительные пилюли, и сама пошла на очередную хитрость. Увидев, что рука его лежит на телефонной трубке, что он собирается куда-то звонить и ждет, когда выйдет назойливая посетительница, Татьяна Федоровна, взяв узелок, оставленный у дневального, вышла на крыльцо. Заметив недалеко от раскрытого окна у стены дома скамейку, она бочком подошла к скамейке, осмотрелась вокруг, присела на край скамейки и начала медленно перешнуровывать ботинок.

— Здесь нельзя, гражданка, сидеть. Пройдите дальше!

— потребовал второй дневальный, стоявший у калитки, ведущей в Парк культуры и отдыха.

— Ничего, сынок, — ослушалась Татьяна Федоровна.

— Я только переобуюсь. Всю ногу истерла, дитятко. Идти не могу.

Из открытого окна кабинета начальника училища доносились до ушей Татьяны Федоровны обрывки телефонного разговора с прокурором:

— Да-да! Мать курсанта Шилова, — уловила она. — Смею вас уверить. Так вести себя мать дезертира не может. Убежден. Да, Шилов утонул… Невзоров? Прокуратура вправе пресечь его беспочвенную затею. Согласен. Всего доброго.

Завязав шнурок, Татьяна Федоровна поднялась со скамейки, проковыляла мимо дневального и вышла на аллею парка. Подслушанный телефонный разговор воодушевил ее. Она несколько раз повторила его про себя, чтобы запомнить из слова в слово и порадовать сына, что ему больше не угрожает преследование. Одного орешка ей не удалось раскусить: кто такой Невзоров. Но она предположила, что это следователь, который допрашивал Ершова и требовал у прокурора согласия возбудить уголовное дело против ее сына… Теперь действия Невзорова пресечены как беспочвенные.

Дальнейшие события дня в Великом Устюге развертывались не в пользу Татьяны Федоровны. Она чуть не погубила сына своим болтливым языком.

Возвращаясь к речному вокзалу, Татьяна Федоровна у здания городского Совета увидела толпу притихших людей, собравшихся у репродуктора послушать дневную сводку Совинформбюро. Женщины со слезами радости поздравляли друг дружку с успехами наших войск на Курской дуге. Не думала Татьяна Федоровна, что там ожидала ее самая большая неприятность.

— Что, бабоньки, уши-то поразвесили? — спросила она у маленькой старушонки, которая, вытирая слезы, все еще с надеждой смотрела на уличный динамик, ожидая новых приятных сообщений. Но голос диктора уже умолк. Из репродуктора полились звуки маршевой музыки.

— Наши детушки Белгород и Орел ослобонили, — с гордостью проговорила старушка и, приглушив голос до шепота, добавила: — Вечером в Москве из пушек стрелять будут… Вот что…

— Ну и пускай стреляют бездельники! — с явным осуждением отозвалась Татьяна Федоровна. — А ты-то что, старая, нюни распустила?

— Постыдилась бы, молодица, — обиделась старушка. — У самой-то, небось, сынок-от на фронте. Неужто сердце у тебя каменное?

— Что не радуешься, деревня? — грудью преградила Татьяне Федоровне путь крупная женщина с насмешливым выражением лица. Это была Авдотья Никандровна. Рядом стоял Сережа Меньшенин. Последний месяц он жил по-прежнему в доме деда Евсея и почитал Авдотью Никандровну второй нареченной матерью. Она помогала ему по дому, стирала белье, подавала ценные советы, как жить. Возвращаясь с ночной смены, Сережа задержался у проходной, чтобы вместе с Авдотьей Никандровной идти домой. И вот они у репродуктора.

Татьяна Федоровна попятилась к толпе, но не испугалась. Ей очень хотелось прополоть густые, как лен на ухоженной почве, седеющие волосы вздорной устюжанки, изрядно поцарапать насмешливую рожу и доказать, что "деревня" тоже не лыком шита и умеет за себя постоять. Но Татьяна Федоровна и тут схитрила. Решила разжалобить толпу, вызвать к себе сочувствие падкого на слезы женского окружения и загрести жар чужими руками, так как по своим, неровен час, могут ударить в отделении милиции.

— А что мне радоваться, — сказала она со слезами, Нет у меня, бабоньки, радости. Сырая землица ее отняла. А сердцу не прикажешь радоваться, коли оно слезно плачет. Сыночек-то у меня… погиб…

Женщины поддержали Татьяну Федоровну. Затараторили, застонали. Одна Авдотья Никандровна оборвала ее строгим вопросом:

— Где погиб?

— Да здесь — в военном училище…

— Уж не Шилов ли твой сынок?

Татьяна Федоровна выкатила глаза. И черт же дернул ее сказать:

— Шилов. А ты почем знаешь?

— Смотри, Сереженька, да запоминай, — нахмурилась Авдотья Никандровна. — Это мать убийцы твоего дедушки Евсея…

Толпа ахнула, исподволь окружая виновников уличной перебранки.

— Ты что? Белены объелась? — тучей разразилась на нее Татьяна Федоровна, играя на чувствах богомольных старушек. — Мой сын утонул!..

— Знаем мы, как он утонул, — продолжала Авдотья Никандровна. — Уж коли кто не знает, так это председатель трибунала. А мы-то знаем.

— Авдотья Никандровна! — подошел к ней старый рабочий в комбинезоне. — Коли вы знаете, так почему молчите? Сообщили бы, куда следует.

— Что мы? — с горечью сказала Авдотья Никандровна.

— Следователь Невзоров не нам чета, и тот ничего не мог сделать. Нет, мол, вещественных доказательств. А ты съезди на место да выволоки его из подвала — вот те и доказательства. Ан нет! Прокурор визы не дает на арест. Поди-ка докажи!

— Охульница! — накинулась на нее Татьяна Федоровна.

— Что белиши выкатила? Почто солдатку позоришь при всем честном народе? Бога не боишься! Люди подумают — правду говоришь. Я жаловаться пойду.

— Поди-поди, жалуйся, солдатка! — толкнула ее Авдотья Никандровна. — Да не забудь своего дезертира накормить, а то он, бедняга, проголодался, пока ты следы заметала.

— Бесстыжая рожа! И как у тебя язык ворочается такое говорить порядочной женщине? — заголосила Татьяна Федоровна и шарахнулась через улицу к северному тротуару. Она не могла опомниться от нервного потрясения. Сердце ее вырывалось из груди. Горло перехватило судорогой. Она давилась слезами и никого не замечала перед собой. Люди сторонились и давали ей дорогу… Но так продолжалось не долго.