Чтение онлайн

— Вы это серьезно? — оглядевшись вокруг, прошептал Федор Петрович, и глаза его засветились каким-то неестественным блеском.

— Вполне…

— Странно. Впервые такое слышу, — продолжал Федор Петрович, с подозрительностью поглядывая на соседей. — Смелое откровение.

— А вы по-прежнему закрываете глаза на окружающее? Не бойтесь. Выше голову, Федор Петрович! ХХ-й съезд позади. Надо уметь видеть жизнь такой, какая она есть на самом деле, а не смотреть на нее сквозь розовые стекла, поставляемые Старой площадью…

— Спасибо. От вашего глагола веет свежестью. Может быть, вы и правы, — согласился Федор Петрович. — Тогда скажите, уважаемая Аполлинария Александровна, откуда берутся Шиловы?

— Мне кажется, корень зла все-таки надо искать в школе. Школа была и будет своеобразной кухней, где готовится духовная пища будущему Гражданину. Но школы, к сожалению, бывают всякие: каков общественный строй, таковы и школы. Наша школа грозит разрушением личности с неприятными последствиями для общества и государства в целом.

— Разрушением личности? — повторил Федор Петрович и побледнел. — В таком случае скажите, а каково, по-вашему, назначение школы вообще?

Аполлинария Александровна сняла пенсне и улыбнулась кончиком глаз:

— Главное назначение — прививать питомцам духовность… Но откуда взяться духовности, если нива просвещения зарастает бурьяном? Вы, Федор Петрович, проглядели Шилова, когда он бегал еще с букварем…

— Позвольте-позвольте, — возразил Федор Петрович, приняв реплику собеседницы о Шилове чуть ли не за оскорбление личности. — Я работал по методу А.С.Макаренко и горжусь этим, уважаемая Аполлинария Александровна.

— Успокойтесь, Федор Петрович. Вас никто не обвиняет,

— сказала Аполлинария Александровна и надела пенсне на греческий носик. — Общеизвестно, что объект воспитания Макаренко — коллектив. По тому времени это шаг в массы. Но Макаренко не забывал и личности. Воздействовал на нее силой коллектива, то есть шел в своей педагогике от коллектива к личности. Жизнь не стоит на месте. И в наши дни поднимать целину на ниве просвещения дедовскими способами — абсурд. Время настоятельно требует идти в воспитании от личности к коллективу. При этом надо помнить, что личность — не продукт коллектива. Она должна быть свободной. Тем более — коллективы, как и личности, неодинаковы. Мафия — тоже коллектив. Высоконравственные личности сами по себе составят здоровый коллектив. Личность надо уважать и считаться с нею, потому что это индивид с сугубо наследственными признаками. Один — с врожденными задатками гения, которых вы не признаете. Другой — дебил. А сидят-то они у вас за одной партой, и чиновники от просвещения утверждают: нет плохих учеников — есть плохие учителя. Простите. Но это что-то лысенковское в педагогике… Вы же из наследия Макаренко ухватились за одну выручалку — коллектив, а личности для вас не существует. Вы смотрите на коллектив класса, как пастух на стадо овец, и гадаете, откуда появляются паршивые ягнята, именуемые "трудными учениками". Это результат порочности нашей педагогической системы. Вы совершаете насилие над коллективами. Оболваниваете их. Дрессируете в поклонении земному божеству. А культа знаний не прививаете. И ваши питомцы платят вам фальшивой монетой… Вот откуда берутся нравственные уроды, в том числе и Шиловы. Но ведь от учителя зависит будущее народа, его духовность, культура, без чего немыслим человек вообще.

— Аполлинария Александровна! Мне кажется, обвиняя школу, просвещение, вы оправдываете Шилова, — тонко заметил Федор Петрович, хотя его бородка давно уже потряхивалась и сам он чувствовал себя чуть ли не подсудимым.

— Я оправдываю в Шилове человека, — уточнила Аполлинария Александровна, — оправдываю вашу жертву, а Закон карает преступника в человеке…

— Гм, — усомнился Федор Петрович. — Потрясающе! Громко сказано. По-моему, это одно и то же. Не все ли равно, что в лоб, что по лбу?

— А если б Шилов не совершил преступлений, сидел бы в этом зале?

— Конечно, нет.

— Значит, судят все-таки преступника в человеке, и я его не оправдываю. Что еще омерзительно! — помолчав, сказала Аполлинария Александровна. — Ваши ученые мужи вот уже пятьдесят лет перестраивают школу, подают команды сверху, спускают директивы, топчутся вокруг слова "коллектив" и никак не могут понять, что настало время заняться личностью ученика без насилия, на равноправных началах. И не только ученика, но и в душе родителя, как сказал поэт, "сеять разумное, доброе, вечное". Не здесь ли, Федор Петрович, собака зарыта? Как вы на этот счет думаете?

Федор Петрович высоко взметнул брови и, собрав на лбу с полдесятка морщин, с уважением взглянул на собеседницу. Не думал он, что эта женщина, казалось бы, далекая от школьных дел, наступит ему на любимую мозоль:

— Аполлинария Александровна! Кто вы?

— Это не суть важно.

— А все же?

Аполлинария Александровна не ответила. Не хотела выдавать своего прошлого незнакомому человеку. А жизнь вела ее незаслуженно кремнистым путем. В молодости Аполлинария Александровна занимала в одном из вузов Москвы кафедру педологии. В начале 1936-го года, в связи с постановлением ЦК ВКП(б) "О педологических извращениях в системе наркомпросов", кафедра упразднена, а заведующая, защищавшая свое детище от нападок ученых педагогов, не устояла в споре с ними и оказалась за решеткой. Отбыв срок заключения, она не могла прописаться в столице, долго скиталась по стране в поисках какой-нибудь сносной работы, пока в начале шестидесятых годов не приехала в небольшой город на Северной Двине и не устроилась сотрудником районной многотиражки… И вот она на судебном процессе, чтобы дать материал в печать. Ее статья "Пропавший без вести" вскоре появилась в местной газете и вызвала множество противоречивых откликов. Один из них — настоящая книга.

И пусть дамочки с Воровского, 52, которые стригут "чужих" под железную гребенку ССП, не спешат точить карандаши, дабы перечеркнуть крамольные страницы, а с ними и весь роман, обвиняя автора в отсутствии позиций в отношении к главному герою. Позиции, несомненно, есть. Надо уметь их видеть. Впрочем, не будем листать рукопись. Возьмем любой эпизод, хотя бы заключительную сцену, где автор посадил Шилова на скамью подсудимых и ждет для него смертного приговора. Разве эта картина не высвечивает авторских позиций? А действия Невзорова, Леушева в защиту подсудимого? Против. Против Шилова все персонажи, включая сестру Валентину. Одна Татьяна Федоровна в нем "души не чаяла". И это не трудно объяснить — мать. Но если высшая мера наказания вызовет у беспристрастного читателя, помимо одобрения, нечто вроде сочувствия к гибнущему человеку, не удивляйтесь. Это и есть авторские позиции. Так что, милые дамочки, садитесь за письменные столы в свои потертые кресла, облокотитесь поудобнее, сожмите губки и, не жалуясь на радикулит от бесконечного сидения, подумайте, прав ли автор и может ли он не иметь собственных позиций в отношении к героям?

Секретарь шагнула с помоста через ступеньку вниз и вышла в коридор. Заглянув в судейскую, она тотчас вернулась в зал и с порога сказала: — Встать! Суд идет.

12.10.83 г. — 23.08.85 г. г. Коряжма.