Чтение онлайн

А Шилов — на лыжи, да и был таков. Он не пошел в Красавино, где Щукин по пути в Устюг мог остановить машину у Красавинской сберкассы. Ведь у Сидельниковых денег — куры не клюют.

Шилов свернул на станцию Реваж, к охотничьему зимовью, опасаясь, что Щукин с Леушевым в тот же день навестят Кошачий хутор.

Вернулся он домой с обмороженными щеками ночью, на четвертые сутки. Татьяна Федоровна, сходившая с ума по сыну, открыла дверь и заплакала:

— Пришел, дитятко. А я-то все глаза проглядела, а тебя все нет. Замерз, думаю, аль милиция схватила. Где же ты, Мишенька, пропадал?

Сняв полушубок, Шилов вместо ответа на вопрос матери спросил:

— Щукина у тебя не было?

— Никого не было. — А что?

— Столкнулся с ним у кассы. Все гадал, я или нет…

— Святая богородица, — перекрестилась мать. — Как же ты выкрутился, дитятко мое моленое?

— Перехитрил Щукина и ушел.

— А денежки заменил?

— Нет…

— Господи! Десять тысяч пропало.

Накануне Рождества, перед тем как встать и затопить печку, Татьяна Федоровна при тусклом сиянии лампадки поглядывая на ходики, задумалась о причинах столь многочисленных неудач, которые не покидали ее семью в течение года. Сколько бы она ни изнуряла свой мозг назойливыми думами, мысли возвращали ее к одной загвоздке — излишним вольностям сына. Надо притаиться на время, чтобы не давать повода к возникновению небылиц, подобных тем, которые сочиняла Феоктиста, уйти от преследования Щукина и этим спасти сына. Пока она думала, стрелки часов неумолимо двигались вперед, навстречу новому короткому зимнему дню. — Батюшки! — взглянув на часы, соскочила Татьяна Федоровна. — Что это я… чуть не проспала. Этак и на работу опоздать не долго. Что тогда скажет начальство? — и стала растоплять печку.

Услышав ворчание матери, Шилов выглянул с полатей.

— Что же ты не сказала мне? Я бы разбудил…

— Да я не спала, дитятко. Думала.

— О чем думала?

— Слава богу, есть у нас о чем думать, — Татьяна Федоровна зажгла лампу, поставила в печку чугунки с водой и стала чистить картошку. — Одна у меня забота, — сказала она, глядя с тоской на полати. — Из головы не выходит тот усатый ирод. Того и жди — подкараулит где-нибудь — и пропал. Надо посидеть дома с годик. Все утрясется, уладится — тогда посмотрим…

Шилов уважал мать. Два года не ходил в лес за грибами, не появлялся в женской одежде с лопатой на огороде, не заготовлял веников для коз и редко заглядывал дальше околицы. Татьяна Федоровна продала коз и перешла работать к Валентине на ферму. Каждый день она приносила свежее молоко, которое обходилось ей дешевле козьего, а масло брала в лавке вместе с хлебом и сахаром. Так что Шилов, освобожденный от домашних забот, лежал взаперти на полатях и покорно нес свой нелегкий крест затворника. Иногда только ночью загремит бадья о сруб колодца, заплещется в ведрах вода, зазвенит в дровянике топор, выльются у забора помои, и снова наступит тишина.

Чем коротал Шилов время, не знала даже сама Татьяна Федоровна. Однажды она застала сына за чтением. Отыскав на повити старые книги Власа Ивановича, он перечитывал их, начал вычерчивать схемы каких-то двигателей, просил у матери бумаги, перьев, карандашей…

— Зачем все это тебе, дитятко? — спросила мать, глядя, как сын листает одну за другой испачканные солидолом страницы.

— Чтоб время убить, мама. Тоскливо, — ответил Шилов и подумал: "В самом деле, зачем эти двигатели? Ведь мне никогда не управлять трактором".

С этого дня он опять пристрастился к газетам. Валентина выписывала "Комсомольскую правду", и Шилов прочитывал ее с начала и до конца. Его одинаково интересовали и дети, разыскивающие родителей, потерянных в войну, и вывод советских войск из Северной Кореи, Чехословакии и Китая, и последние эшелоны демобилизованных солдат, и полезащитные лесонасаждения, и даже одесский профессор Филатов, возвращающий слепым зрение.

Из газет Шилов уяснил, что в мире набирает силу "холодная война". Гарри Трумэн, как жупелом, размахивает атомным грибом, поразившим Хиросиму и Нагасаки. Черчилль призывает к крестовому походу против коммунизма. И вот в Советском Союзе появилась своя бомба… "А интересно знать, что думают американцы про русский атом?" — рассуждал Шилов, включая старенький приемничек, который, к сожалению, не доставал Капитолийского холма на Потомаке… Татьяна Федоровна купила новый приемник — "Родина", и Шилов, поставив магнитный экран-усилитель, часами просиживал у освещенной шкалы, принимая, помимо Москвы, британское радиовешание "Би-би-си" и "Голос Америки".

Шилова не менее интересовали и местные события. Он не одобрял, например, Леушева, который женился на Фаине. После свадьбы молодая милицейша ушла из красного уголка опытной станции и превратилась в солидного директора Дома культуры запани. Она стала ходить в модной шляпе с вуалью, в драповом пальто, с лисой через плечо и голову держала выше положенного уровня.

Неожиданностью для Шилова явилась смерть Ивана Ивановича. Он умер в декабре 1949-го года и своей кончиной внес разлад в семейные отношения Сидельниковых и Щукиных. Похоронив отца, Щукин заявил Марии Михайловне:

— Не знаю, что делать с мамой. Ни дров принести, ни воды почерпнуть из колодца. Как мальчишка, бегаю, помогаю.

Мария Михайловна поняла, на что намекал зять. Она терпеть не могла ворчливой сватьи и не допускала мысли, чтобы жить с ней под одной крышей. А зять как раз об этом и заговаривал.

— Хорошо, Саша, подумаем, как ей помочь, — сказала Мария Михайловна. Она вспомнила приглашение Николая Николаевича приехать к нему на день рождения, который совпадал с Новым года, и решила побывать в Курцеве.

Познакомились они еще в 1922-м году на курсах селекционеров в Петровской академии под Москвой. Судьба разбросала их в разные стороны. Николай Николаевич уехал в Курскую губернию выращивать новые сорта пшеницы. Мария Михайловна^ получила назначение на Север, в Губино. В том же году она вышла за Сидельникова. Николай Николаевич женился на сельской учительнице. В 1940-м году на каком-то совещании в Москве он выступил в защиту учения, подвергшегося в те годы гонению известного всему миру генетика и селекционера Н.И.Вавилова, и нелестно отозвался о лженауке Т.Д. Лысенко. Вскоре Николай Николаевич был арестован и осужден по 58-ой на семь лет. Отбыв срок наказания, он вернулся к жене, но жены не застал. Она погибла во время бомбежки еще в начале войны. Николай Николаевич сделал попытку поступить на работу в один из научных центров Подмосковья, но безуспешно. Сторонники Лысенко припомнили ему сороковой год и отказали в приеме. Будучи одиноким, он махнул на Север. С трудом удалось устроиться научным сотрудником в селекционную станцию Курцево. И вот он случайно встретился с Марией Михайловной. Узнав, что Сидельников погиб на фронте, он зачастил к ней в Губино, побывал на свадьбе ее дочери и в тот же вечер сделал предложение самой хозяйке. Мария Михайловна ответила отказом. Новая обстановка в семье заставила ее пересмотреть прежнее решение и пойти навстречу предложению Николая Николаевича.

Когда она приехала в Курцево, Николай Николаевич несказанно обрадовался ее приезду и внес Марию Михайловну в дом на руках:

— Маша, будь умницей, — говорил Николай Николаевич. — Выходи за меня замуж. Что тебе чужая семья? Ты большего заслуживаешь.

— Хорошо, Коля, — покраснев, как девушка, согласилась Мария Михайловна. — Пожалуй, ты прав.

Предвидя нескладную жизнь, со старой сватьей у одной печки, она отважилась на смелый шаг. Оставила дом покойного мужа дочери и зятю, а сама вышла замуж за Николая Николаевича.

Более месяца добивалась Мария Михайловна перевода из опытной в селекционную станцию, и, наконец, Николай Николаевич подкатил на грузовике к калитке Сидельниковых.

Собралось много народу. Провожала ее и Валентина. Все жалели Марию Михайловну. Светлана, держа закутанную в одеяло шестимесячную дочурку Машу, названную так в честь бабушки, простилась с матерью и заплакала:

— Не забывай нас, мама.

— Не на край света уезжаю, — целуя внучку, сказала Мария Михайловна. — Береги Машеньку. Я буду вас навещать.