Чтение онлайн

Я поднялся на ноги. Мир качнулся, но устоял.

Память услужливо подсветила маршрут. «Домой».

Звучало как издевательство.

Путь занял вечность.

Я шел по лабиринту трущоб, прижимая локоть к правому боку, чтобы зафиксировать ребра.

Этот мир был странным гибридом.

Слева — покосившаяся деревянная халупа, словно из деревни девятнадцатого века. Справа — бетонная коробка, увешанная неоновыми вывесками на кириллице: «ЗЕЛЬЯ 24/7», «ЛОМБАРД АРТЕФАКТОВ», «ШАУРМА ИЗ ВИВЕРНЫ».

Над головой, разрезая свинцовые тучи, пролетел грави-лет. Или вимана? Беззвучная черная капля с мигалками.

Магия и технологии. Сплав, от которого у любого физика случился бы инсульт. Но для меня, врача, это был просто новый набор инструментов.

Люди шарахались от меня. Еще бы. Окровавленный подросток в рваном аристократическом камзоле, сжимающий в руке кастет, и с взглядом, которым можно резать стекло.

Я видел их насквозь. Буквально.

Мое «Истинное Зрение» работало в пассивном режиме, подсвечивая проблемы прохожих.

Вон тот старик — артрит третьей степени, суставы светятся красным.

Девка у фонаря — сифилис в начальной стадии, характерная сыпь на ауре.

Парень, торгующий пирожками — глисты.

Господи, куда я попал? Это не город, это чашка Петри.

Наконец, трущобы кончились. Начался «Старый Сектор». Район бывшей аристократии, ныне превратившийся в руины.

Я остановился у высоких кованых ворот.

Герб на створках был сбит, осталась только змея, обвивающая чашу. Символ медицины. Мой символ.

За воротами виднелся особняк.

Когда-то он был величественным. Колонны, лепнина, три этажа. Сейчас правое крыло обрушилось, крыша зияла дырами, окна заколочены досками. Сад превратился в бурелом.

— Home, sweet home, — пробормотал я.

Калитка скрипнула, пропуская меня внутрь.

Я доковылял до парадной двери. Массивная, дубовая, со следами гари.

Постучал. Кастетом.

Тишина.

Постучал еще раз, настойчивее.

За дверью послышались шаркающие шаги. Лязгнул засов.

Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось лицо старика. Седые космы, глубокие морщины, глаза, затянутые катарактой усталости.

Кузьмич. Камердинер, повар, охранник и нянька в одном лице. Единственный, кто не предал.

Он уставился на меня, моргая подслеповатыми глазами.

— Барин? — голос его дрогнул. — Виктор?

— Открывай, Кузьмич, — сказал я. — Я забыл ключи. И, кажется, забыл умереть.

Цепочка звякнула. Дверь распахнулась.

Старик шагнул ко мне, протягивая руки, словно хотел ощупать, настоящий ли я.

— Живой… — прошептал он. — А мне сказали… Грыз хвастался, что порешит вас сегодня… Я уж лопату приготовил…

— Лопату отложи. Приготовь кипяток, бинты и спирт. Много спирта.

Я шагнул через порог, попадая в холл.

Запах сырости, пыли и… лекарств. Дешевых, травяных настоек.

Я посмотрел на Кузьмича. Теперь, вблизи, при свете тусклой лампочки, мое зрение сфокусировалось на нем.

И я замер.

Старик светился.

Но не здоровьем.

В районе его желудка пульсировал черный, безобразный сгусток. Он пророс щупальцами в соседние ткани, высасывая жизнь.

Онкология. Четвертая стадия. Метастазы в печени и легких.

По местным меркам он был трупом. Целители Гильдии за такое даже не берутся, а если и берутся, то за цену, равную стоимости этого особняка.

Кузьмич перехватил мой взгляд. Он сгорбился, прижимая руку к животу.

— Болит, барин? — спросил он, кивая на мой бок. — Сейчас… сейчас я травок заварю. Подорожник есть, заговоренный…

Он едва стоял на ногах. Он умирал, испытывая адскую боль каждую секунду, но думал о моих ребрах.

Я положил руку ему на плечо. Тяжелую, грязную руку с кастетом.

— Травки не помогут, Кузьмич, — тихо сказал я.

— Да я знаю, — он виновато улыбнулся. — Мое-то дело стариковское. Поскриплю еще…

— Нет, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Ты не понял. Травки не помогут мне. А тебе…

Я усмехнулся. Жестко. Предвкушающе.

Это был вызов. Смерть бросила мне перчатку прямо на пороге моего дома.

— Готовь операционную, старик. Точнее, кухонный стол. Сегодня у нас будет долгая ночь.

Кухня напоминала прозекторскую в районном морге после бомбежки.

Я провел пальцем по столешнице из мореного дуба. На подушечке остался жирный слой копоти и пыли.

— Спирт есть? — спросил я, не оборачиваясь.

— Самогон есть, барин. Первач, на кедровых орешках, — прошамкал Кузьмич. Он стоял, опираясь на дверной косяк, и его лицо было цвета старой газеты. — Только… мало его.

— Неси все. И ножи. Самые острые, что найдешь. Иголки швейные. Нитки шелковые. Кипяток.

Я огляделся.

Кафель отбит, в углу плесень рисует абстрактные картины, из крана капает ржавая вода.

«Стерильность? Забудь. Асептика? Не слышали. Шанс сепсиса — 90%. Шанс, что старик умрет прямо на столе от болевого шока — 99%».

Но у меня не было выбора. Опухоль в его желудке пульсировала, как бомба с таймером. Ей было плевать на мои условия труда.

Кузьмич загремел посудой, доставая мутную бутыль.

Я прислушался к себе.

Мана.

В памяти Виктора-младшего это ощущалось как теплый поток в груди. Сейчас там было сухо, как в пустыне Гоби. Единица, может, полторы. Этого хватит, чтобы прижечь капилляр. Или зажечь сигарету.

На полноценную магическую анестезию не хватит. Придется резать по живому, под самогоном. Средневековье, мать его.

Внезапно входная дверь содрогнулась.

БАМ!

Удар был такой силы, что с потолка посыпалась штукатурка, упав прямо в кастрюлю с водой.

— ОТКРЫВАЙ, ПАДАЛЬ! — голос снаружи был усилен магией. Он вибрировал в стеклах, отдаваясь звоном в моих сломанных ребрах.

Кузьмич выронил бутыль. Стекло звякнуло, но не разбилось — повезло. Старик побелел еще сильнее.