Чтение онлайн

А потом начнется череда смертей. Кого-то изобьют до полусмерти, кого-то просто убьют, кто-то не справится с тем, что рухнул целый мир, который они отвоёвывали, восстанавливали и насаждали жизнью.

Одним из таких будет мой дедушка. Тот самый, который вставит мой драндулетик в рычаг КПП своего запорожца. Человек – эпоха! Тот, кто воевал, и тот, кто восстанавливал страну после разрухи! Его мир рухнет в девяносто восьмом. Редко говоривший о войне, хотя почти вся Вторая Мировая осталась на его лице и теле, он не мог поверить тому, что видел и чего видеть не хотел.

– Не за это я воевал, не за это отдал свою молодость и ногу, – тихо, почти неслышно для других, говорил он, смотря новости по федеральным каналам. Подобное же выражение лица у него было и при общении с молодыми людьми. Его разочарование росло. А вместе с разочарованием росла и боль в сердце.

Удивительно, но изуродованный внешне, он, как и большинство его друзей, остались невероятно человечными и даже по-своему добрыми и ласковыми людьми.

Я помню, как он подвозил на своем запорожце парня без ноги. Ветеран Первой Чеченской. Как ехали они молча. Одна судьба, разорванная на десятилетия, и одно на двоих разочарование.

В этот раз я парня не встретил. Невозможно повторить все шаг в шаг, как ни старайся, но ту немую сцену в машине я запомнил на всю жизнь. Однажды я подсел к нему во время просмотра новостей:

– Дедушка, ты сильно разочарован в жизни? – Он вздрогнул от этого вопроса.

– Не думаю, что ты сможешь это понять.

– И все же, я постараюсь. Я вижу, как меняются твои глаза и как они наполняются болью. По сути, я вижу тебя счастливым или на кухне с бабушкой, или с однополчанами в гараже, а потом ты снова становишься очень хмурым. Тебя что-то давит?

– Для ребенка ты слишком наблюдательный.

– Да я вообще смышлёный. Но, если не хочешь, то не говори. Прости, если что-то не то спросил.

В комнате повисла тишина. Неожиданно для меня он её нарушил первым. Дед обнял меня и прижал к себе, гладя меня по голове. Руки были шершавыми. Ласки грубыми, но это были редкие приливы нежности у человека, которого мы за спиной называли Ремнем.

– Я очень люблю твою бабушку, ты должен это знать. Я радуюсь, когда мы собираемся друзьями в моем гараже и можем пропустить по стаканчику, тогда я чувствую себя молодым. Тогда у меня снова работают ноги, нет шрамов и боли. Тогда мне снова семнадцать. Я снова на своем коне. Только нет танков мне навстречу. А потом я иду домой, опираясь на трость, и каждый шаг дается мне очень тяжело. Тогда я думаю, отдал бы я себя еще раз, знай я все наперед? Я воевал, чтобы вы не знали войны. Мы голодали, чтобы вы не знали голода. Но сейчас все не так, как мы себе представляли. Запомни, что нет ничего страшнее, чем обманутые ожидания.

– Думаю, что я тебя понял. Спасибо за честность и мудрость. Я могу тебе как-то помочь?

– Проживи, чтобы мне не было стыдно за всех тех, кого я убил. Чтобы все это было не зря! Я, мои товарищи, все те, кто не пришел с войны, все мы верили в ваше счастье! Пронесите нашу веру в вас достойно.

Через два дня его не стало. Его мир рухнул. Моя бабушка, польская еврейка, бежавшая от Холокоста, нашла в дедушке и утешение, и покой. Она отказалась жить без своего мужа и очень скоро угасла. После, за её кроватью мы найдем множество таблеток, которые она не хотела глотать и рассасывать во время приступов, а просто выплевывала их, пряча за кроватью. Так, меньше чем за год папа стал сиротой.

Потом, на похоронах деда отец спросит у меня: «Раз ты такой умный, то скажи, почему хорошие и честные люди так рано умирают?»

Эх, папа, знал бы ты, что я мечтаю спасти тебя и отпраздновать с тобой, твой пятьдесят третий день рождения. Но разговор получился коротким и сухим. Траурный салют короткими залпами, суетливые могильщики и наша семья, столкнувшаяся с реальной болью расставания и смерти в первый раз.

Почему всякая сволочь живет и здравствует, а хорошие, добрые и светлые люди умирают в расцвете сил?

Я долго бегал от этого вопроса. Когда умер дед, когда отец сгорел от рака всего лишь за месяц. И когда я сам заболел раком. Долго. Очень долго я бегал, но пора и на него дать свой ответ. И дело тут не в том, что «Бог забирает лучших», и уж тем более не в том, «кому и сколько на роду написано», а в самой формулировке вопроса.

Вот этот «хороший», говорим мы, и он так рано умер! А вот этот? А вон тот?! Иными словами, почему тот «плохой» не умер вместо нашего «хорошего». Так получается? Это, увы, и пошло, и закономерно…Что делает «хороших» «хорошими»? Их любовь к нам. То, что не пили и не заливали свои беды алкоголем и не гоняли нас в пьяном угаре? То, что не отказывали ни в чем ни нам, ни ближним? То, что закрывали собой и делали все, что могли, ради нашего счастья! А это сердце, сосуды, нервная система и много чего еще. Вот их отличие от «сволочей». Да и «сволочи» они только потому, что ничего не делали для нас. Для кого-то другого может быть. И по ним кто-то будет плакать тоже. Хорошие просто в группе риска. Те, кто убегает, прячется, заливает свое горе и боль, ноет, жалуется или требует внимания к себе, живут дольше. За счет тех, кто живет за них. И вместо них, увы, умирает. Это как керосиновые лампы в темноте. Если в каждой грамм по 100 горючего, но одна горит ярко, а вторая еле светит, то какую вы предпочтете для себя? Но она и прогорит быстрее. Вот в чем фокус.

Добрые люди, они как солнышко! Светят, греют, отдают и дарят себя миру и непременно рядом с ними начинают кружить люди-планеты, согреваемые и хранимые этими солнцами. Потому, когда солнце гаснет, и случается локальный апокалипсис отдельно взятых планет.

Потому, если и гаснут звезды чужих систем, то нам от этого ни жарко, ни холодно. В этом и суть взросления и перерождения каждого из нас: маленький спутник – планета – стать солнцем для кого-то.

И главная мудрость во всем этом, пожалуй, соблюсти баланс между «возлюби ближнего» и «себя самого»! И не желать другим того, чего не хочешь сам! Ведь никто из родителей не хочет хоронить детей! Так неужели вы думаете, что мы хотим так скоро прощаться с вами, наши мамы и папы?!

Лето девяносто восьмого неумолимо летело к августу. И пока мои сверстники жаловались на медленный ход времени, радовались бесконечным каникулам, я с ужасом наблюдал за тем, как под всеобщие аплодисменты и восторг наша страна катится к неизбежной встрече с новым и неизведанным словом «дефолт». Пояса затягивались туже. Разгул на улицах становился культурней и тише, но все еще вечерами мы выходили на прогулку с собакой минимум вдвоем.

Итак, летние каникулы не были наполнены покоем и негой. Напротив. Ежедневно в 9.30 утра мы с братом должны были вытащить со склада коробки и столы для всех тех продающих, что расставлялись на центральной улице нашего города в тени самого высокого здания – гостиницы «Венец».

Банановые коробки, набитые базарным барахлом: кошельки, барсетки, носки, колготки, косметика, бытовая химия, игрушки, книги, посуда. Целый супермаркет под открытым небом! Словно паук, пожирающий огромную страну, который каждое утро выходил на свет, а вечером возвращался обратно в темноту своих кладовых. Великая держава превратилась в каждодневный воскресный базар. Казалось, что торговали все и всем. Бесконечные коробки со всякой ерундой, которая уже завтра никому не будет нужна. Но сегодня их непременно нужно было носить туда и обратно!

Особая гордость была и в том, что часть этих коробок принадлежала нашей семье. Это закончится для меня сорванной спиной. В 12 лет мы хорошие дети, но плохие грузчики.

Однажды утром «на Венце» гуляла группа туристов, и мы с братом попали в объективы их камер. Здесь-то и созрел удивительный план так же внезапно, как и вся эта история, что приключилась со мной.

В Ульяновск приезжало много гостей из США и Германии. Родина Ленина, как-никак! Гончаров! Карамзин! Прекрасные виды и архитектура старого города! Мы подбегали к иностранцам, будучи мальчишками, и говорили единственную фразу, которая, как нам казалось, рушила языковой барьер: