Чтение онлайн

Да! Тогда он дышал полной грудью, и время шло быстро. А сейчас он осуждён жить не живя и не умирая умирать…

Но понемногу печаль о Лилит принимала форму не острой тоски, когда он не знал, куда себя деть и к чему приспособить, чтобы отвлечься, а, наоборот, стала родом внутреннего тепла. Одам вступил в тот возраст, когда самое жгучее чувство перестаёт быть самодовлеющим. Для него наступила пора созидания. Жажда работы поглощала всё! Он сделался ровнее и добрее к Геве. Далёкий блуждающий огонёк уже не палил, а озарял изнутри, постепенно проясняя разум. Он тоже хотел знать! И не только знать, но и воплощать.

Сосредоточенно, задумчиво целыми часами он вертел в руках кусок дерева или камня, вспоминая, что говорила ему Лилит о снарядах лаолитян, а его подрастающие мальчишки сидели на корточках вокруг, ловя каждое движение круглыми глазами Гевы. Четверо из них были темноволосы.

Седеющий Одам выглядел светлее своего старшего сына: у того волосы были блестящи и черны, как антрацит! На солнце они искрились, подобно снеговой вершине; есть такой накал света, когда противоположности как бы сливаются.

В этом юноше было что-то от молодого настороженного пса; ноздри его искали потерянный след. Глаза, серые и глубоко запавшие, как у совёнка, зорко смотрели вперёд. Пройдёт совсем немного времени, и в них отразится преобразившийся мир. Один раз они блеснули слезами восторга: отец рассказывал о небесных летающих яйцах.

— Посреди, — говорил Одам, — находился тяжёлый ящик, и он-то был источником силы. От этого ящика сила шла в два больших подвижных ствола на противоположных концах. Они имели два ряда отверстий, направленных сверху вниз. Сила ударялась о землю, и яйцо двигалось от этих толчков.

Сыновья слушали, раскрыв рты, в любую минуту готовые сорваться с места на поиски тайн. Удивление никогда не покинет мир! Как бы ни оберегалась Гева, детей у неё уведёт Лилит. И так будет всегда. Малодушные вернутся под материнское крыло с полдороги: к оглядкам, к оговорам… Но уже дети их детей вырвутся из кокона.

Одам забирался со всей оравой на целый день подальше от дома, и там на мелкой ли реке, где они спускали на воду выдолбленную лодку, прибивая борта деревянными гвоздями (утлое начало кораблестроения!), или высоко в горах, где бездонное небо веяло синими искрами, а в изломах гор сияла тень, — он всем находил дело для рук. Теперь он уже никогда не чувствовал одиночества: рядом с ним была его работа.

Настал день, когда Одам с Гевой и подросшими сыновьями вернулись в племя; им было чему научить Табунду. Единственное, что он донёс от Лилит, были узоры голубых глин на его праще, хотя их делала уже Гева. Стиснув зубы, она скоблила, скрёбла жёлтую кость или белый камень — и её умение переняли многие. Не всё ли равно, кто был первым? Об этом помнил только старый Одам. По вечерам он пристрастился смотреть на звёзды. В тишине следил, как они всходили и двигались по небосклону. А задрёмывая, слышал свой собственный далёкий голос из тех времён, когда цветы цветут ярче, а вода плещется звонче: "Почему ты стоишь так тихо, о Лилит?" — "Я хочу понять голос ночи". — "Зачем тебе ночь? У нас есть очаг с тёплыми углями, мы только что съели мясо и печёные плоды. Что ты видишь, Лилит?" — "Я вижу, как дышат клубы тумана, белые хвосты тянутся по траве. День устал, он ложится спать. Но что делается там, за туманом, когда наступает ночь? Я пойду и раздвину его руками…"

Там не было женщин. Они это знали. И однако все вокруг им хотелось называть женскими именами.

С тех пор как третья космическая скорость вырвала их из Солнечной системы, в черной щели раскрытого неба постоянно виднелось неподвижное серебро звезд. Они грезили о странной планете — если это была планета! — куда нацелен вектор движения, и о добавочной спирали Млечного Пути, которая стала вдруг отсюда видна, как дорога на Земле, скрытая раньше холмами. Бледный туман был неизмеримо далек, но хотелось думать, что созвездия невиданных рисунков уже приближаются и они вошли в новый рукав галактики.

Тогда-то и начинали пестреть женские имена; их произносили так, словно звали кого-то… А Зенит наносил названия на небесную карту.

Конечно, эта карта была фантастической. Как и многое из того, что он делал. Он слушал музыку и находил в ней не звуки, как большинство людей, а слова: "Кровь пролита, кровь пролита…" — твердила виолончель. "А ведь можно подняться выше… Ты знаешь, как хорошо в небе?!"

Однажды в детстве он увидел сон: мир стал синим. И в нем летали три синие птицы. Они были синие-синие. И больше ничего не было — ни земли, ни воды, ни огня. Только синяя мгла и три птицы…

Зенит не был светочем знаний и не обладал тонким аналитическим умом. Но его охотно взяли в эту сложнейшую экспедицию. Собственно, его участие было как бы предрешено: спор мог идти о командире, о пилоте-вычислителе, об энергетике. В конце разговора неизменно добавлялось: "Ну, и, конечно, Зенит". Они могли бы прямо начать с Зенита. У него было удивительное чувство космоса, чувство внеземной координации, ощущение приборов как своего тела, — и все это знали. На Земле он мог нервничать или попадать впросак, но стоило ракете оторваться, как все менялось. Нормальное владение собственным телом каким-то таинственным образом переходило у него в ощущение окружающего. У него была особая космическая интуиция, которая до времени таилась в генетическом коде нелетающих предков, мгновенная ориентировка. В этом заключался его дар, который так трудно угадать среди десяти миллиардов землян и почти невозможно воспитать, ибо опыт — это все-таки не то же самое, что талант.

Куда же они летели?

Уже полстолетия назад ученые нащупали в окрестностях Солнечной системы некое несветящееся тело — предположительно остывшую красную карликовую планету, которая тем не менее давала сильные излучения в неоптических диапазона. Была высчитана ее орбита, возможная масса. Находясь невдалеке от Солнца, она никак не была с ним связана гравитационно. И это было все, что пока знали.

Полет первой автоматической станции два года поддерживал нетерпеливый энтузиазм землян: радиосигналы шли сквозь космический вакуум равномерно и точно. Казалось, уже вот-вот можно праздновать победу, как вдруг передатчик замолчал. Это было на самых подступах к темному карлику. Второй разведчик спустя несколько лет онемел на той же дистанции. И затем это повторялось несколько раз с раздражающей регулярностью часового механизма.

Однако с тех пор, как завоевание космоса стало делом части человечества, его земным патриотизмом, никакая помеха не могла остановить надолго мысль и действие. Когда замолкают приборы, в космическую брешь бросается человек. Если существует только один вид разума, одинаковый для машины и для людей, — целеустремленный отбор информации, — то у человека он подкрепляется верой в Невозможное.

Машина свободна от власти чуда. По ней Вселенная вполне может оказаться замкнутой системой, где есть определенность и никаких неожиданностей, потому что возмущения приходят только извне. Но человек знал свое: не стоит отрицать чудеса мира — они существуют! Если объяснять шаровую молнию только электричеством, то это лишь значит на место одной загадки поставить несколько новых, ибо мы до сих пор не знаем, что такое электричество. А если и узнаем в скором будущем, то это будет лишь означать, что недоуменных вопросов станет больше.

Когда-то безмерно радовались: Гераклит сказал, что мир состоит из атомов! Но ведь это никак не упростило дела. Именно атомы увлекли нас в такие пучины домыслов, в такие сумрачные и пустынные пространства микромира, где от частицы до частицы расстояния те же, что и от звезды до звезды. С атомами мы начисто потеряли основную ориентировку человека: близко — далеко, много — мало.

…Если лететь так долго, тоже начинало казаться, что естественное состояние материи — это пустота и молчание Вселенной.