Чтение онлайн

–  Вот как?

–  Да, но я согласен продлить этот хрупкий самообман, поскольку бывают ведь милосердные иллюзии.

–  Ты так любезен!

–  К чему эта ирония, Елизавета?

–  А что мне еще остается? Если верить тебе, ты сам иронизируешь над собой. Только все это глупости. Не приходило ли тебе в голову…

–  Лиза, давай вспомним времена нашего знакомства. Как написал Данте:

–  …что дело, собственно, обстоит как раз наоборот?

–  Вспоминаешь ли ты старика Портинари? Как он раскачивался под потолком в своем лоснящемся халате, с толпой попугайчиков на плечах! Как он пил залпом горячее молоко! Как он надевал на лоб зеленый козырек, бросавший мертвенную тень на его пухлые щеки? А помнишь ли, как, указав на большой пыльный кактус…

–  Неужели ты до сих пор не понял, что и Вольф, и…

–  …он предложил нам взять конфеты, привязанные к шипам. А когда мы укололись, он так обрадовался, что обрызгал мелкой слюной всю комнату…

–  …и Ольберт, и Китти, и герцог…

–  И стоял прекрасный летний день, и солнце вдруг хлынуло пыльными потоками в гигантские окна, и стариковский особняк утопал в цветущем жасмине… а за окном молились спортсмены, обнимая на прощанье своих грубых дам…

–  …и сегодняшние гости…

–  А музыка, медленно плывущая в сонном небе сиесты? И чьи-то крики: "Старикан! Старикан!" И та музыка, плывущая сквозь сиесту…

–  …и все те люди, которых ты называл мертвецами…

–  Подожди! Остановись на минуту. Припомни хотя бы ту сладкую музыку сиесты!

–  …все эти люди на самом деле отнюдь не мертвецы, а просто-напросто живые.

–  Однако… Я видел: сквозь них просвечивало. Сквозь них проступала сиеста!

–  Просвечивало сквозь них только потому, что зрение твое с некоторых пор изменилось.

–  Не надо уже об этом, Давай прекратим этот разговор.

–  …и не только зрение, но и сам ты…

–  Неужели нам нечем заняться? Хочешь, я тебя поцелую?

–  И сам ты уже не тот, каким был…

–  Прекрати! Меня сейчас стошнит!

–  Пойми же, наконец, что ты…

–  Остановись!

–  Пойми же, наконец, что ты давно…

–  Нет! Молчи, Лизонька, молчи!

–  Пойми же, наконец, что ты давно умер, дорогой.

Утро. Прекрасное утро. По дому, вместе с посвистыванием птиц из раскрытого, сверкающего (после ночного дождя) сада, разносится сладкий граммофонный голосок. Это Китти снова с раннего утра крутит и крутит заезженную русскую пластинку. Ольберт, проходя через столовую, тихо подпевает. Он, видимо, только что проснулся, на нем пижама. Тяжело дыша, со свистом втягивая воздух, почесываясь и шаркая, он проходит в гостиную и долго стоит в дверях, оглядывая изгаженный ковер, разбитые бокалы, опрокинутые кресла. Затем он медленно продвигается среди всего этого, иногда поднимает и изумленно рассматривает тот или иной предмет: чей-то хлыст, ободок очков (их, видно, долго топтали ногами), невредимые женские часики на черном ремешке.

Стеклянная дверь в сад, которая уже давно находится во власти сквозняка, толкает сервировочный столик на колесиках, и он послушно, через всю гостиную, катится к Ольберту, как бы предлагая ему последнее, что еще уцелело на его поверхности - вазочку со сливами. Ольберт берет сливу и, чмокая, съедает, глядя в сад. Косточку он по рассеянности опускает в кармашек пижамы.

–  Как бы она там не проросла, Ольберт, - замечает из глубины комнаты старик, уже давно занявший свое место рядом со стеклянным Роем. Он, как всегда, одет с подчеркнутой аккуратностью, в сером респектабельном костюме.

Ольберт ничего не слышит. Съев несколько слив, он уходит, видимо, для того, чтобы переодеться к завтраку.

Через полчаса вся семья уже сидит за столом. Здесь же, конечно, и герцог.

Вольф благоухает фиалкой. Даже он сегодня в хорошем настроении и рассказывает веселую историю про какого-то государственного изменника. Старичок сидит на своем месте во главе стола. Он натянуто улыбается, но не спешит притрагиваться к еде. Внимательно осматривает прозрачный и трепещущий, словно от страха, кусочек желе. Затем возвращает его обратно на тарелку.

–  Пора, пора переходить на диетическое питание!
– бормочет старик.
– Диета! Строжайшая диета! Эти разносолы не доведут до добра! Ольберт и герцог обсуждают вчерашний вечер, вернее, с трудом припо-минают.отдельные его моменты, так как за ночь почти все вылетело у них из головы. Китти, вертясь, нетерпеливо расспрашивает их, она желает знать каждую подробность: сколько было гостей, как был одет каждый из них, из чего состояло угощение, какие реплики произносились во время чтения, и так далее. Ольберт, как всегда повязавшийся огромной салфеткой, тяжело пыхтит, пытаясь вспомнить хотя бы что-нибудь более определенное. Герцог потирает лоб тонкими изящными пальцами, словно это может прояснить его память.

Старик не особенно прислушивается к их болтовне, но вдруг до него доносится возглас Китти: "Почему мы так давно не навещали папочку? Он, наверное, уже соскучился без нас". Старик замирает с куском бело-радужного желе на вилке. Он - весь настороженность. Рука Китти указывает куда-то в раскрытые двери веранды, куда-то вверх, в безграничную даль, как будто она предлагает навестить папочку непосредственно в небесах. Однако при более внимательном рассмотрении можно заметить, что ее палец направлен туда, где над пышной, слегка размытой зеленью сада виден крутой гребень холма.

–  Вряд ли он успел соскучиться, Китти, - говорит Вольф.
– Мы были там не так уж давно. К тому же его могила расположена в таком месте, откуда виден весь наш дом и сад. Таким образом, он может всегда наблюдать за нами. Но, если тебе хочется, мы пойдем туда сегодня вечером, когда я вернусь с работы, поскольку тебе и Ольберту полезно будет прогуляться в гору. Впрочем, ты вроде бы хотела в зоопарк.

Старик откладывает вилку и встает. Выходит на веранду и некоторое время напряженно всматривается в темную неподвижную точку на вершине холма. За его спиной в столовой снова слышен оживленный разговор, но смысл слов уже почти не доходит до него. Кажется, беседа идет на незнакомом языке.

Ему удается разобрать одно лишь, особенно громкое, восклицание:

–  Уф, Тадеуш Майский! У, лисятник Санского!

Старик брезгливо пожимает плечами и перестает прислушиваться к их болтовне, которая стала нечленораздельной.

Посмеиваясь и тряся головой, он надевает легкую соломенную шляпу, берет трость, перекидывает через руку светлый плащ.

–  Я иду на прогулку. Рой, - обращается он к стеклянной собаке.
– Ты, может быть, составишь мне компанию? Я, собственно, направляюсь на любопытную экскурсию. Хочу совершить осмотр собственной могилы. Как тебе это нравится, а, Рой?