Потерянный предмет - разновидность смерти. Найти потерянное означает извлечь из неизвестного нечто вроде "хвоста" в виде реанимационных воспоминаний - воспоминаний о переживаниях потрясающих, но оборвавшихся в самом начале. При ослаблении и колебании мормальной среды пассо предметов начинает чуть ли не лучиться своей инкриминированной склонностью к детриумфации. Вся область пассонарности срывается со своих триумфальных стоянок, ее начинает "носить" и "трепать" различными "сквозняками", тогда-то, собственно, вороны и превращаются в макароны. Стимулированная тягой иммемуарности, детриумфация не сразу реализуется как эксплозия пассонарности. Сначала она свободно и необязательно перетекает с одной "стоянки" на другую. Корней Чуковский, создавший кан"н советской поэзии для детей, сделал описания такого рода "полтергейстов" центральной темой своего творчества. Он также показал, что в таких ситуациях следует вести себя отважно, "как ни в чем не бывало". И в самом деле, такие всплески детриумфации в пассонарных полях предметов не содержат в себе ничего угрожающего, хотя иногда и могут напугать детей и пожилых. Эти всплески смягчаются следующим компонентов пассо: Кроме иммемуарности и противостоящих ей сдерживающих сил мормо, пассо включает в себя еще один важный компонент - своего рода "рессорную прокладку". Этот компонент мы называем "белой кошкой".
Это обозначение призвано охватить собой ту неопределенную часть пассо, которая, сохраняя за собой холодные просторы иммемуарности, все-таки ластится к человеку, точнее, к его потенциальным "мемуарам", словно бы мурлыкая и мягко играя, желая войти (возможно, в качестве диверсанта) в интимные слои памяти и в интимные варианты записи. Благодаря "белой кошке", предметы в общем-то настроены к нам благодушно. Суть предметов - ненадежность, но тем не менее они по природе своей являются "союзниками". "Союзность" - рок вещей. Поэтому они остаются в союзе с нами даже после того, как разражается их локальная или же глобальная детриумфация.' В сказках Андерсена, многие из которых написаны от лица предметов, вещи наделяются в общем-то "утепленным" сознанием. Не исключено, что так оно и есть - холод вещей скрывает в себе особое галлюцинаторное тепло, наподобие того тепла, которое присутствует в ощущениях замерзающих, в их летних видениях, заполненных цветущими садами и жаркими, пшеничными полями. Надо надеяться, что Андерсен, составивший эти милосердные тексты, обеспечил себе (а может быть, и своим читателям) резерв райского блаженства, дополнительные объемы нирванической вечности, подпитываемые из неисчислимых ресурсов неодушевленного.
Не следует, как бы там ни было, упускать из виду как катастрофические, так и целительные возможности, кроющиеся в том, что мы называем неодушевленным. Само это слово может звучать по-разному, иногда в его глубине проступает некая новая, неиспробованная душевность, "нео душа" - свежая, неистерзанная, словно бы вмороженная в сладкий сон предрождения. "Вещи как тела" и "вещи как знаки" - и те и другие исчисляются временем, в частности временем их исчезновения в глубине нашего незнания о них, в бездне нашей растерянности или нашей амнезии. Такие термины как "пассо", "мормо", "детриумфация", "иммемуарность", "белая кошка" - это слова, призванные обозначать вечные свойства предметов, но сами эти термины становятся предметами благодаря тому, что им отпущен слишком короткий срок - они созданы таким образом, чтобы родиться и умереть на наших глазах.
1985
Знак
Маленький знак нашел я в траве.Вот прибежал я с блестящих тропинок,Я запыхался, в коротких штанишках,Руку свою протянул - было солнцеВ сонном зените над млеющим садом,Плакали горлицы, гравий молчал,Тихо вращались вдали водометы -Я показал, вопрошая очами:Что это, что это, знак сей нежданный?Там я нашел. Там, где ветхие листьяЗлобной крапивы приносят укусы.Там он лежал, притаившись как кролик,Он не дышал и надеждой светился,Что не заметят его мои очи,Что мои руки его коснутся,Что он там спрятан надежно, навеки,Что он обитель свою не покинет…Весь он скукожился, был словно ветка.Видно, стремился к последнему срокуТам сохраниться, укрывшись от мира.Но я прозрел, как великий начальник,Словно пророк, словно нищий, что громкоВ буйном восторге стучит костылями,Видя, как ангел спустился на кровлю.Быстро схватил я, быстро помчался,Вот прибежал, задыхаясь, и рукуВот протянул - вот лежит на ладони(Чувствую я его тонкою кожей,Чувствую бледною потной ладонью).Что означает потерянный знак?И почему он так долго таилсяВ сонной траве, средь печального зноя?Что он имеет, что он содержитВ кротком, надменном, суровом молчанье?Что заключается в этих пределах?Что говорит он мысли и небу,И отражениям фейерверков(Часто, должно быть, будили его,В пруд погружаясь за мрачной оградой)?Что схоронил он для зоркого глазаИ для ума, искушенного в книгах?Есть ли в нем смех золотой и злорадный,Тонкий, витой и шуршащий змеею?Есть ли в нем вести из мира умерших,Взмахи их ручек, маханье платков?Есть ли поклоны от дяди и тети?Есть ли хвала изучающим играмСозданным для многострунного мозга?Есть ли о будущем бледном и темномСеть предреканий? Или на завтраТочный прогноз изнуренной погоды?Милый мой мальчик, дитя молодое, -В глазках дрожат полупьяные блики,Он прибежал и стоит еле-еле:Тучное тельце на тоненьких ножкахС мелко дрожащей протянутой дланью -Милый мой мальчик, дитя молодое,Знак этот древний вещает о малом,Но многостранен пророческий глас.Малое то разбредется повсюду,Будет на кровлях, будет в подвалах,Будет с небес опадать словно гром…Все, что содержится в скорченном теле,В точных и диких затеях, что держишьТы на дрожащей и потной ладони,Все это, я бы сказал, означает"Ключ ко всему". Отворенье пределамЗамкнутым, запертым ныне - от века,От сотворения этого мира,Что мы так нежно и трепетно любимВместе с лужайками, с прудом, с аллеейИ с чаепитьем на светлой террасе…Да, от начала многие двериБыли закрыты и заперты крепкоНо - говорит сей ветшающий знак -(Шепот его ты услышал случайноВ полдень, сегодня, среди крапивыИ сорняков возле дальней ограды),Что ослабеют по предначертаньямМощные стены, замки и препоны,Все разрешится, что замкнуто было.Ветхие тайны, шурша, развернутсяНад площадями, как свитки истлевшейЗолототканой узорной парчи,Над поездами, идущими к югу(Там веселы размягченные люди,Хлопают пробки, музыка льется,И ожидания теплых курортовВ тучных телах поселяют отвагу).Вдруг обнажатся изнанки предметов,И биллиардный игрок, что в жилеткеНизко нагнулся к зеленому полю,Вдруг обнаружит, что справиться с киемСтало почти невозможно, что возлеТихо прогнулись дубовые стены,А костяные шары поражают безвольнойМягкостью, словно подгнившие фрукты.Милый мой мальчик, дитя молодое,Станут могилы плеваться телами,Вскроются шкафчики бледных сирот,И позвоночники книг распадутся,Сгниют корешки, а из тучной истомыВыплывут фразы и буквы повиснут.Грешные души исторгнутся Адом:Будут сочиться в комнатах старыхМеж половиц дорогого паркета -Тут мы увидим порочного дядю;Дико худой, в пропотевшей рубашке,С бледной улыбкой в измученном ликеВыйдет, скрипя иссушенным коленомИ потирая лысеющий лоб.Всех нас обнимет, поест для начала,Как возвратившийся из заключенья,Ну а потом все расскажет подробно:Все о мученьях, все о скитаньях,Об изнурительных каверзных тропах,Где он блуждал в нескончаемой Ночи…Рая откроются дальние двери,Души оттуда изыдут толпою -Нежны улыбки, ласковы взоры,Кружево зонтиков над головами(Им заслонятся от грубого солнцаЭтого жесткого бренного мира).Тут мы увидим добрую тетю -В синей беретке, в белых перчатках,С милой улыбкой на тающих щечках,Нам привезет золотистых орешков,Яблочек райских, сморщенных, тихих,Триста сортов утонченного сыра,Двести бутылок вин неземногоВкуса и запаха, сладкий пирог,Птиц говорящих, ручных и разумныхС древнееврейскими именами,Кошечек двух белоснежных, двенадцатьБелых мышей с голубыми глазами,Двадцать рулонов небесной бумаги,Двух голубков с поцелуями в клювах,Венские стулья для нашей террасы,Мусор цветущий, посыпанный солью,Восемь крылатых солидных старушек,Девять тарелок с магическим знаком,Шарик светящийся, очень удобныйЧтоб пробираться в уборную ночью,Рыбок вертлявых, отличных брильянтов,Маленький крестик на тоненьких ножках,Страшно подвижный, веселый и ловкий,Сто девяносто изысканных строчек,Пять акварелей с видами Рая,Десять кастрюлек с дымящимся супомТысяча триста набитых котомок,Полных забытыми нами вещами, -Мячики всякие, палки, расчески,И недоеденные бутерброды,Робкие кучки потерянных денег,Малые зеркальца с бликом осенним,Милые пальчики розовых кукол,В вечность ушедшие венчики листьев,Пуговки жизни с обрывками ниток,Плюшевых мишек очи стеклянные,Свечки церковные, спички и туфельки,Зубки, зарницы, огни, причитания,Сумочки, письма, загадочки, часики,Грязные котики, жизнь обожавшие,Даже зачем-то окурки ненужные:Тысячи тысяч окурков задушенных -Кто там с дымком голубым и мечтательным,Кто там потухший, помятый и скорченный,Кто почерневший совсем, разложившийся,Кто еще тихо и дивно мерцающийКрасным своим огоньком непогашенным,Кто там с пожухшей осеннею травкою,Кто-то там с черной болотистой лужею,Кто-то другой с аппетитным пожариком,С домиком маленьким, в уголь спалившимся…Даже билетики здесь перепрелые:Тьмы их различных - автобусных, дырчатых,В поезд, в кино, на концерт и на выставку,Желтые, красные, синие, ветхие,Все они здесь - бумажонки безгласные,Тихие, мирные, добрые лапочки,Жизнь нашу мелкой листвой устилавшие,Тучами гнившие в урнах для мусораСреди прозрачных плевков перламутровых…Да и они здесь, плевочки убогие!Перебирая мельчайшими ножками,Самостоятельно прыгают весело,Что-то лопочут себе по-младенческиС тоненьким писком, с великою радостью.Милая тетя, столько подарков!Милая тетя, мы, право, не знаем,Как-то неловко, дивно и странно…Где это все положить, где запрятать?Где это все разместить и развесить?Где раскидать, закопать, изумляться?Где разрыдаться, смеяться и прыгать,Кушать котлетки, играть на рояле?Спать на диванчике, делать уроки?Где же теперь заниматься нам жизнью?Милая тетя ответила тихо -Речь была с маленьким райским акцентом,Мирно и ясно глазки сиялиИз-под заломленной синей береткиС длинным и белым пером страусиным:Милые дети, давно не видалаВаши таинственно-бледные лица,Ваши отекшие малые щечки,Ваши матроски, покрытые пылью.Мало питались, тщетно пытались…Где-то скитались, болтая ногами,Где-то корябали пальцами стены,Где-то дрожали, измучены страхом,Мучились где-то больные горячкой,В школу весенней походкою плыли,Бритой поникнув корявой головкой.Милые дети, как вы постарели!Лысые дети стоят предо мною,Дряхлые дети в широких костюмах.Этот ребенок зажег сигарету(Долго дрожала горящая спичкаВ маразматической сморщенной лапке),Эта же детка совсем поседелаЩурится сонно сквозь толстые стеклаМятых очков в золоченой оправе.Этот же мальчик давно уже умерИ исхудал в своей дальней могиле.Милая тетя, это же дядя -Муж ваш покойный. Сегодня вернулсяИз запредельного темного Ада.Как же его вы совсем не узнали!Как же тебя я совсем не узнала?!Эдгар, голубчик, совсем не узнала!Да, дорогой, ты весьма изменился:Очень худой, и скрипучий, и лысый.В грязной какой-то тюремной одежде…Как поживал ты прозрачные годы?Или, быть может, большие минуты?Или, быть может, века золотые?Милая Эльба, довольно несчастноБыло мне там, откуда вернулся.Было тоскливо, и глупо, и больно.Было навязчиво, скучно и долго…Но да чего там… Закончилась вечность.Снова настало нормальное время,Хоть и немного оно повернулось,Хоть и немного оно проварилосьВ супе отсрочек и не-возвращений…Ты ж, моя Эльба, наверно, забылаЭдгара бедного в райском блаженстве?Помнишь, бывало, как в белом костюмеБыл я иным? Да и выглядел с шиком!С красной гвоздикой в узкой петлицеСмуглым блондином к тебе подошел я:Взор голубел воспаленно и лихо,В сжатых зубах подыхала сигара,Руки вертели отточенной тростью.Я прошептал: "Вы позвольте… на танго?"Ты поглядела большими зрачками,И унеслись мы в томительном танце.Хищно тогда я к тебе наклонялсяНосом орлиным, прищуренным глазом,И утомленное солнце прощалосьС морем под томный напев патефона.Эдгар и Эльба, Эльба и Эдгар -Вишни в вине, отраженья в шампанском!Помнят тебя зеркала в ресторанах,Помнят меня озаренные залы.Эдгар и Эльба, Эльба и Эдгар!Скупо цвели очерненные пальмы,Мир весь дымился брутально-веселый.Было отличное, сладкое время!Да, я украл тебя, милая Эльба,В быстро-блестящей рессорной коляске,Спрятал тебя в своем доме - вот в этом:Старом, большом, грязноватом и ветхом,Среди большого и дивного сада,Где мы теперь неживыми тенямиОчень спокойно, прерывистым шепотомТихо беседуем, сидя за столиком,Мы, возвращенцы из мира загробного.Эдгар и Эльба, Эльба и Эдгар…Нас обвенчал православный священник -Школьный приятель по имени Эрих.Жили мы здесь отрешенно и замкнуто.