Чтение онлайн

В келарских палатах, у князя Григория Борисовича, опять совещались. Влас Корсаков говорил, что надо вести встречный подкоп, а там обрушить готовый подкоп взрывом пороха. Иные утверждали, что это опасно: по встречному подкопу, ежели в схватке не мы, а враг одолеет, изменники и ляхи могут проникнуть в монастырь. Предлагали сильную вылазку сделать – но открывать Святые ворота! Враг на плечах может ворваться.

– Сушильная, – тихо сказал Иоасаф, щёлкнув сердоликом чёток. – Не будем открывать Святые ворота. Есть ход у Сушильной башни. Расчистим его.

В тот же день два монастырских каменотёса – Шушель Шпаников и подручный его Гаранька – разыскали у подножия Сушильной башни старый лаз, очистили его от земли и навесили три железные двери. Лаз в левом торце выводил в ров, и внешнюю дверь снаружи замазали глиной, чтобы не бросалась в глаза.

Не менее известия о подкопе взволновала Иоасафа странная новость. Сказывал дедиловский казак, что Филарет Романов прибыл к Тушинскому вору, из его рук патриарший сан принял. Смутился ум Иоасафа. Спервоначалу, при живом Ионе, патриархом провозгласили Гермогена. Потом Шуйский нарёк патриархом Филарета, да сразу же его и согнал с патриаршего места, в Ростов на архиерейский двор отправил. Теперь, при живом Гермогене, что сидит на Москве, вор именует патриархом Филарета! Что ж теперь – два царя, два двора да ещё и два патриарха?

Коему верить?

И людям не сказать нельзя: всё одно вызнают, зашатаются.

Иоасаф довольно знавал Филарета, чтобы понимать, насколько внезапные качания Шуйского оскорбили властного боярина Михаила Романова, бывшего племянником самого царя Ивана Васильевича. Что задумал Романов? На Москве сесть? Как красная рыба в горном ручье – надеется удержаться на стремнине против течения?

Токмо на Господа нашего уповать! Перемелется – мука будет.

Себя раздумьями не смущать.

Вот что ныне первейшее? Подкоп обнаружить.

Этим и будем заниматься.

В обители было неспокойно. Который день скотина стояла в загонах, за водой выстраивались длинные очереди, и люди громко обсуждали и осуждали бездействие воевод. Заканчивались припасы, нечем становилось кормить скотину, люди мёрзли без дров, невмоготу было всем – и крестьянам, и слугам, и самим монахам. Только царевна Ксения спокойно сидела в своём царском тереме – видно, до неё беды пока не добрались. По воскресным дням она приходила на службу в собор, и все видели, как она истово крестилась, поднимая к образу Богородицы полные слёз глаза. Да ведь слезами горю не поможешь!

Вот ведь погнали давешней ночью супостатов! Почему же назад втянулись? Почему не разбили батареи на Красной горе! Ведь могли же.

Чего ждать-то? Пошто воеводы сидят, как квочки на яйцах? Отколь у них такой страх бабий? Неча зваться воеводами с такой трусостью!

Кому крепость, а кому и мешок каменный.

Из Москвы вестей нет. Может, и самой Москвы уже нет, и царь Шуйский – только призрак? А вот зима – не призрак, она приближается, холода идут лютые. Вон сколько рябины на ветках! Правда, ту, что в обители, давно оборвали.

Время, видать, кончается. Последние времена грядут. Всё в едином – и плод, и завязь, и цвет. Троица.

Предаться? Вон дедиловского казака в плен взяли. Не латинянин, такой же православный, как и мы. Может, присягнуть этому царьку – да и на волю? Все города вокруг уже присягнули. И архиерейский Ростов, и Переяславль с его полудюжиной монастырей, и богатый Ярославль. А мы чем хуже?

16 ноября 1608 года

Размокшая от долгого дождя земля плохо поддавалась заступам. Но полсотни крестьян под охраной конных ратников упорно ковыряли глину в месте, указанном Власом Корсаковым. Пищальники стояли по кругу, не подпуская никого, и работа шла от рассвета до заката.

Подкоп ни нащупать, ни тем паче перекопать не удалось. Но в стане Сапеги встревожились не на шутку. После обедни заметили, как по Ростовской дороге на рысях проскакал десяток всадников. Видать, с вестью посланы.

Отчего же десяток? Гадали. Видно, небезопасно стало гостям по Руси разъезжать.

На другой день выйти из ворот ради копания уже не удалось: сапежинцы обложили со всех сторон, скрываясь за турами, палили из пищалей. Вновь повисло тревожное ожидание.

О полдень со стороны Ростова в табор на Клементьевском поле протащился длинный обоз.

– Ужо будут вам гостинцы! – насмешливо кричали под стенами. – Своими яйцами срать будете!

Видать, не съестное доставили.

Митрия будто тошнило: тяжко оказалось ждать неведомо чего. Под вечер он нашёл Иринарха: тихий круглощёкий пономарь, позаимствовав у боярского сына палаш, упражнялся на площадке Круглой башни.

18 ноября 1608 года

Едва колокол возвестил обедню, как гром потряс небо и землю: разом пальнули пушки всех девяти батарей на Волкуше и на Красной горе. Народ, чинно собиравшийся на службу, заметался. Звериный, отчаянный рёв потряс обитель. Бросились к церкви Святой Троицы – на пути к ней лежал клирик Корнилий, кровь хлестала из оторванной по колено ноги. Нижнюю часть в сношенном башмаке отбросило в сторону, её чуть не затоптали в суматохе. Подбежавшие отшатнулись, потрясённые. Только Маша Брёхова, сорвав с головы платок, опустилась на колени и туго перевязывала ногу. Митрий остановившимся взором смотрел на быстрые Машины руки, на упавшую через плечо русую косу.

– Подержи! – коротко велела она, приподняв обрубок ноги. Корнилий не пошевелился.

«Неужто и меня так может?» – с ужасом подумал вестовой. Но опомнился, подхватил клирика под плечи, кто-то взял его под целую ногу – поволокли в церковные сени. Положив страдальца у стены, Митрий бросился – найти Машу. Но не смог.

Всполошенный двор огласился ещё одним воплем – кричали хотьковские черницы. Старица лежала на ступенях Успенской церкви – ядро оторвало ей правую руку вместе с плечом. Она не мучилась – умерла сразу.

Наконец Шушель Шпаников, старичок-каменотёс, сообразил, что стреляют навесом, закричал невесть откуда взявшимся у него громовым голосом:

– Под стены!

Подмастерье его, рыжий шустрый Гаранька, принялся хватать баб, подталкивая их к стенам.

– А ну, резвушки, беги!

Девки, бабы, дети бросились с визгом и рёвом – прижаться к стенам и башням. Старшины громко сзывали свои сотни на определённые им участки: за обстрелом может начаться приступ.

Но своим чередом торжественно началась обедня, и юный пономарь Иринарх с каждым новым залпом всё выше поднимал гордую голову. Когда запели псалмы, жалобно-треснуто звякнул колокол, его звук слился со звоном разбитого стекла, грохотом, и тут же закричал раненый священник. Иринарх увидел, как треснула, словно протыкаемая шилом кожа, железная дверь, и в церковь влетело ещё одно ядро – ударилось в образ чудотворца Николая – с левого плеча, подле венца – и отскочило невесть куда.

Не прервалась служба, не остановилось чтение псалмов.

После проследили, как металось по церкви первое ядро: от большого колокола влетело в окно церковное, пробило доску в Деисусе подле архистратига Михаила, отскочило в столп, вскользь по нему чиркнуло – шарахнулось о стену – разбило насвечник пред образом Святой Троицы, задело священника – и на полу в левом клиросе развалилось.

Обстрел прекратился, приступа за ним не случилось. Старшины сами, без особой вести, сошлись к князю Григорию Борисовичу.