Чтение онлайн

Митя вскочил на лавке, озираясь кругом. В горнице никого не было. В слюдяные окошки заглядывал пасмурный день. И тут до Митрия дошла мысль, которую он незаметно для себя отодвигал вчера: Углич присягнул Тушинскому царьку! Значит, и отец его, и мать крест целовали? И Ульяна? Не может быть. Как же так? Что же теперь делать?

С улицы донеслось согласное пение: за алтарём Успенского собора хоронили защитников крепости. Панихиду служил игумен Иоасаф.

Раненых перенесли в царские палаты, часть которых освободила царевна Ксения, ныне инока Ольга.

Григорий Борисович бил ей челом, просил взять под покровительства Марию Брёхову, дочь убиенного Василия из Служней слободы. Ибо нет у неё матери, а теперь и отца, и дом их в слободе в пепел обратился. После похорон надела Мария одежду послушницы и принялась ухаживать за ранеными. Омывала им раны, кормила, переворачивала, закрывала умершим глаза.

В палатах келаря, где стоял воевода, вновь собрались сотники. Речь держал Иоасаф.

– Други мои! Тяжко стоять нам в одиночку. Видно, не дошла наша весть до столицы. Надо ещё раз попытаться до кремля добиться!

– Надо под шумок, как Оська сбежал, – сказал Алексей Голохвастый. – Ещё раз вылазку устроим.

– По Московской дороге не пройти, – проворчал сотник Внуков.

– Я про Московскую и не заикаюсь, – грубо ответил Голохвастый. – Надо мимо Служней оврагами, минуя Воздвиженское, к Воре, там чёлн взять – и на Мизиново.

– Из слуг монастырских кого послать, – рассуждал вслух задумавшийся Внуков, – они здесь каждую собаку знают.

– То-то и оно. Не только они каждую собаку, но и собака – их. Но выхода нет, – продолжал Голохвастый. – Одного слугу. Да я стрельца одного дам смышлёного. Авось проскочат.

Митрий уже не заикался о том, чтобы послали его. Знал: он нужен здесь. И сам от себя скрывал, как потрясли его слёзы Маши Брёховой.

К ночи вновь изготовились. Из калитки подле Святых ворот бросились на стан лисовчиков, рубились в ночи, не давая врагам одеться. Тем временем два лазутчика проскользнули в Служний овраг.

Сидельцы вернулись в крепость почти без потерь, прихватив с собой двух языков. Но языки оказались малосведущими пахолками – слугами-оруженосцами панов. Они знали лишь то, что у осаждавших тоже туго с кормами. Ради этого на Белоозеро Сапега отправил московитов Тимофея Битюкова и Николая Уездовского с отрядами – пройти туда стало просто через присягнувший вору Ярославль.

В палатах Иоасафа натоплено. Воеводы и старшины рассупонились, лица красные от ветра. Думали.

– Как бы не так! С кормами у Сапеги туго! Пся крев! Ради этого, само собой, на Белоозеро послать надо! Оттуда как раз к Филиппову посту рыбки привезут! – ругался Голохвастый.

– Не кипятись, воевода, – устало молвил архимандрит. – Все мы знаем, какие на Белоозере корма готовят.

Замолчали, слушая, как полуночник швыряет в окно сорванные листья.

– Два отряда Сапега за порохом послал, – веско сказал Григорий Борисович – будто бы сам себе. – Один, видать, на Белоозеро, другой – на Кириллову обитель. Стало быть, не только для пушек…

– Неужто подкоп роют? – вырвалось у Митрия. И сразу вспомнились рассказы отца, как копали под стены и башни Казани.

– Пока молчи, – строго приказал Иоасаф, опустив голову так, что белая борода прижалась к груди. – Зря людей не полоши. Посмотрим.

Пахолков-пленников Роща распорядился посадить к ручным жерновам – молоть зерно.

22 октября 1608 года

Митрий дремал у печки, наевшись в обед кулеша с говядиной, когда воевода позвал его:

– Поди проведай, что там стряслось!

Митрий выбежал под моросящий дождь и, перескакивая через лужи, потрусил к Круглой башне. На верхней её площадке уже стоял воевода Голохвастый.

– Снова празднуют! – пробормотал он, заметив Митрия. – Только вот что – не пойму. Ну, скоро сами проговорятся.

И точно: под Святыми воротами появились сапежинцы. И стало ясно: Суздаль – сам богатый древний Суздаль – и гордый Юрьев-Польской с его великокняжеским собором готовы целовать крест Тушинскому царьку.

Конец октября 1608 года

Принимать присягу в Суздаль отправился сам Лисовский. Вместе с суздальцами, желавшими или вынужденными доказать свою верность, он захватил сначала Шую, а затем и Кинешму.

В монастыре заметили отсутствие Лисовского с гусарами, но выйти из ворот было невозможно: вдоль всей восточной стены с утра до ночи двигались людишки – рыли широкий окоп. Рыть продолжили и на севере, от Глиняного оврага.

Воеводы чуяли недоброе. Однако новых вылазок пока не предпринимали – ждали ответа из Москвы. И чем дольше ждали, тем яснее становилось: ответа не будет. И помощи – тоже.

На сторону Тушинского царька уже перешли обильный монастырями Переяславль и архиепископский Ростов, тороватый Ярославль и изломанный судьбою Углич, крутоярая Кинешма и бойкая Шуя. Что-то грядёт…

Начало ноября 1608 года

Владимир, Вологда, Галич, Муром, Арзамас… Вести приходили со всех сторон. Города и веси присягали царю Димитрию, и более всего хвастались этим под стенами обители русские перемёты – бранили сидельцев, лаяли словами непотребными, восхваляли щедрость Тушинского вора. А кои города супротив вставали, от тех лишь пепел по ветру летел. Так погибли Стародуб, Вышгород, Радонеж.

В монастыре время от времени среди набившихся в крепость крестьян и богомольцев затевались разговоры – не открыть ли ворота, не покориться ли царьку Тушинскому, не спешит ведь Шуйский-царь послать подмогу, да и что там, на Москве, – есть ли тот царь? Но архимандрит наказал строго блюсти себя, шатость не оказывать, пригрозил карой небесной – и не только небесной. Шептуны смолкли.

Чашник Нифонт, которого за мощь и бесстрашие особенно слушались все крестьяне, уважали стрельцы и дворяне, выходя к деревенским таборам в тегиляе, так вещал:

– Царь на Москве – воля Господня. Ляхи – латинство, нехристи, веру православную предали. Господь велит нам за него сражаться. Господь наш – Свет истинный. Или ты славишь Свет, или станешь тьмой. Сиречь дьяволу душу предашь.

– Как славить-то? – с наивной верой спрашивали мужики.

– Пока мы в осаде – славить оружием лихим. Храбростью и верностью.

3 ноября 1608 года

Ни свет ни заря устроили воеводы малую вылазку к Верхнему пруду. По огородам Служней слободы и близ Конюшенного двора оставалась в земле морковь и репа, ещё торчала кочанами капуста.