Чтение онлайн

Но на Красной горе, на западе, за Кончурой, где расположился один из отрядов Сапеги, и на севере, за почти пересохшей Вондюгой, где стала рота поляков, было красно от костров. Доносились оттуда гомон и нестройные крики, запах палёной шерсти и жареного мяса: видать, супостаты напали на след одного из стад, спрятанных крестьянами в лесу, и теперь пировали.

В молчании прошли по стенам через Луковую башню к Круглой. Ночная стража, узнавая князь-воеводу, пропускала беспрепятственно. На Круглой к князю подошёл Влас Корсаков, послушник, искусный в горном деле.

– Здесь лисовчики обосновались, – показал он рукой в сторону Терентьевой рощи. – Тут место самое опасное: дорога к Святым воротам. Сюда-то они и тянут. Вечор всё вокруг мельницы скакали, наши из Подольного монастыря стрелы пущали. Отогнали лисовчиков. Теперь вот они валы насыпали, шатры поставили, дров наготовили. Знать, долго гостить собираются.

Князь-воевода нахмурился, угрюмо молчал, всматриваясь в тьму. Коротко приказал:

– Стражу к пороху поставь, Влас. Без пороху нам теперь как без сердца.

Махнул рукой, отпуская Власа, вновь поглядел на огни на опушке рощи. Потом обернулся в сторону царских чертогов, вздохнул едва слышно:

– Горемычная!

И, забыв про Митрия, подняв повыше светоч, озаривший его утомлённое лицо, направился вниз.

Митрий остался на башне.

Крупные звёзды ясно горели на таком близком небесном своде. Отрок нашёл Кол-звезду, мысленно двинулся на неё, через Нагорье, на Волгу. Там стоит родимый город Углич, там его дом, отец, мать и сестра-погодка Ульяна. Два с лишним года минуло, как он расстался с ними.

Тогда в Углич торжественно приехал митрополит Филарет, в миру бывший боярином Фёдором Никитичем Романовым. Приехал, дабы вскрыть могилу царевича Димитрия. Правда, тогда царевичем его никто не называл, все помнили, что Мария Нагая была не более чем наложницей у царя Ивана Васильевича.

Мало тогда болтали угличане, наученные жестокой расправой после смерти Димитрия. Шептались по кутам.

Филарет вскрыл гроб. Что он там увидел – бог весть, но объявил тело нетленным и повёз его в Москву.

Вместе с Филаретом в Углич тогда прибыл бывший воевода, а ныне троицкий старец Авраамий, из служилого рода Палицыных, которому мать Митрия приходилась роднёй. Отец упросил Авраамия взять тринадцатилетнего отрока с собой в Москву – ибо пора ему уже людей посмотреть. После Москвы Авраамий вернулся в Троицу, где он монашествовал, и взял смышлёного отрока с собой – пусть пообвыкнет. В Углич отправил грамоту: дескать, отрок под моим покровительством, учится дела вести. Когда же Авраамий стал келарем Троицы, отец Митрия и вовсе успокоился: с таким покровителем не пропадёшь, в люди выбьешься. В Угличе нонеча искать нечего: прежде город был богат и славен, а теперь все на него опалились.

За два года Митрий отъелся на монастырских хлебах, вытянулся, в плечах развернулся. Выполнял все поручения келаря, и монахи привыкли к его бойкой скороговорке и ловкости.

С нынешней весны собирался отрок в отчину – погостить, но неспокойно было на русской земле, по дорогам грабили да раздевали, а тут ляхи да литва под Москву подступили, в Тушине стали. Во главе у них – якобы царевич Димитрий, второй уже. Этого Авраамий иначе как вором и не называл.

На Спаса отъехал Авраамий в Москву, его стараниями царь Василий Шуйский отрядил в обитель полк окольничего князя Долгорукова и сотню стрельцов Голохвастого. Старец слал в обитель грамоты – дескать, скоро вернусь. Но вернуться не пришлось: Сапега перерезал Троицкую дорогу.

Теперь вот стоит Митрий на башне, смотрит на звёзды падающие – и загадывает мать с отцом увидеть. Да и на Ульяну взглянуть любопытно: он-то сам вон как изменился, верно, и она иной стала.

Но стоят теперь на Углицкой да на Переяславской дорогах роты пана Лисовского – ни орлом не перелететь, ни волком не прорыскать. И одна теперь забота – за князь-воеводой успевать, служить у него на посылках.

6 октября 1608 года

Новый день развернулся на редкость погожим. Из монастыря в небо поднялись около дюжины дымов: монахи, крестьяне, слободские – все варили еду.

Вокруг крепости тоже стали дымы: обильно – на Клементьевском поле, реже – у Терентьевой рощи и близ расходящихся веером дорог.

Царевна Ксения с мамкой вышли промяться. Но в обители было столь тесно, что Роща посоветовал им подняться на стены и сам решил сопровождать их. Митрий – за ними. С Круглой башни далеко видать. Вот со стороны Московской дороги, где Сапега окопал валами свой табор, на Волкуше-горе показались всадники. Ехали они не спеша, останавливаясь, что-то обсуждая.

– Митрий, у тебя глаза вострые, глянь-ка – не узнаёшь ли кого?

Митрий всматривался, но солнце светило прямо в глаза, и не разобрать было, кто там. Однако царевна вдруг охнула:

– Окаянные! Изменники! – и осела на руки мамки.

– Что с ней? – глупо глядя на Ксению, проговорил отрок.

– Чаю, узнала кого из охальников, – буркнул князь, торопливо скидывая свой зелёный кафтан. Бросил его на пол, подхватил царевну и опустил, прислонив спиной к зубцу забрала.

Митрий не отрываясь глядел на лицо царевны-инокини – чёрные брови, яркие губы, нежная белая кожа. Воистину красавица!

Мамка принялась осторожно похлопывать девицу по щекам. Ксения открыла глаза. Губы её дрожали, на глазах выступили слёзы.

– Бессон Руготин скачет! – воскликнул Митрий. – Тот, что первым грамоту привозил.

Бессон съехал с Волкуши вниз, к самой речке, обмелевшей без дождей, пустил коня в воду и очутился на троицком берегу, поскакал было вверх, на косогор, где высилась крепостная стена.

– Пугни-ка его, – приказал князь стрельцу, прильнувшему к стрельнице.

– На такого удальца пороху не жалко, – хмыкнул стрелец.

Грохот раскатился, и тут же в обители закудахтали куры, замычали коровы, вороны слетели с башен и закружились в небе.

– Сколько переполоху! – скривился стрелец, глядя, как Бессон, невредимый, скачет вдоль Кончуры к стене Подольного монастыря.

– Следи за ними, – велел князь отроку, а сам повёл Ксению вниз, в палаты.

Митрий глядел во все глаза, но всадники исчезли с Волкуши. Потом раздались возгласы на Сушильной башне, Митрий бросился туда – да, скачут. Округ Служней слободы, точнее, её пепелища. Теперь уже народу больше, видно, пан Лисовский примкнул к Сапеге.