Дикие розы
Шрифт:
Дела были связаны с территорией поместья. Хозяин «Терры Нуары», как это часто бывало с ним от скуки, принял решение непременно купить участок, примыкавший к его поместью. На этом клочке земли, который так понравился герцогу, было весьма живописное озеро. «Терра Нуара», находившаяся несколько в стороне от других поместий, занимавших речной берег, не имела, несмотря на обширность владений, водоёма. Столь крупная покупка оказалась связана с большим количеством бумажной работы и периодического присутствия как продавца, так и покупателя.
Как и предвидел Дюран, добрая половина его соседей прогуливалась по широкой главной улице. Его появление произвело вполне определенное впечатление, потому как вид у него был крайне равнодушный и скучающий, а шаг - более чем прогулочный. Казалось, он бросал вызов всем косым взглядам и перешептываниям этой очаровательной беспечностью. Почти так оно и было, потому что Эдмона невероятно раздражало то, что по мнению многих ему следовало запереться и не покидать дома, пока шум вокруг его персоны не уляжется и ужасный слух не будет забыт. Степень правдивости и обоснованности слуха при этом не имели никакого значения.
Дела были улажены на удивление быстро, и Эдмон, снова очутившись на улице, прищурившись посмотрел на солнце. Было на удивление тепло, снег даже начал немного таять, но это означало по обыкновению только одно: скоро погода снова ухудшиться. Всё тем же неспешным шагом Дюран направился в обратный путь. Сделка близилась к удачному завершению, и это сильно улучшило его настроение, заставив на несколько минут забыть и о косых взглядах, и о слухах, и даже об Андре Лоране. Сейчас он был даже рад всему этому, потому как сложившаяся ситуация избавлялся его от настойчивого внимания со стороны девушек и их родителей.
— Господин Дюран! — этот голос заставил его вздрогнуть. Остатки хорошего расположения духа мгновенно улетучились, и захотелось прибавить шаг, но, помня об важности соблюдения этикета, Эдмон всё же остановился и оглянулся.
— Между прочим, я действительно рад вас видеть, а вы вновь стараетесь убежать, — насмешливо проговорил Лоран, приближаясь и совершенно не обращая внимание на выражение лица Эдмона, которое превратилось в маску. — Вы спешили прошлый раз и наверняка спешите теперь. Разве я не прав?
— Правы. Поэтому позвольте мне раскланяться с вами, — коротко и не очень любезно ответил Дюран и, развернувшись, снова направился по прежнему пути.
— В таком случае, вы, может быть, позволите пройтись с вами? —
Лоран старался не отставать от него ни на шаг.
— Как мне помнится, мои отказы мало для вас значили, поэтому, полагаю, даже если я скажу “нет”, вас это не остановит, — все тем же равнодушно-сухим тоном ответил Эдмон, даже не повернув головы.
— Раньше вы были менее… несговорчивы, — задумчиво проговорил Лоран. — При нашем знакомстве ваш характер вызывал куда больше симпатии.
— Я счастлив, что вам хоть что-то перестало во мне нравиться за эти шесть лет, — негромко, но отчетливо проговорил Дюран, продолжая глядеть перед собой.
Лоран почти рассмеялся, хотя звук, который он издал, было трудно назвать смехом:
— Я имел ввиду совершенно не это, господин Дюран. Люди всегда были склонны любить не то, что им нравилось.
— Возможно, я мог бы согласиться с вами, если бы не был другого мнения.
— Вы как будто становитесь всё более принципиальным и чёрствым с каждым годом. Счастье, что ваше лицо остаётся всё таким же красивым, — продолжал Лоран.
— Только что вы заставили меня пожалеть о том, что я не похож на горбуна из романа Гюго, — всё так же тихо сказал Эдмон.
— Вы всегда любили утончённые и красивые вещи. Помнится, раньше вам нравились цветы, и вы почти что предпочитали им человеческое общество, — Лоран сделал вид, что поглощён воспоминаниями и поэтому не услышал брошенного Эдмоном замечания. — Представьте, как было бы великолепно, если бы цветы не умирали на зиму.
— Здесь есть одно поместье, где розы цветут под снегом.
— Зимой всё очень однообразное, не хватает чего-то яркого и красивого, — Лоран вновь не обратил внимания на то, что его прервали. — Как вы считаете?
— Мне это безразлично. Меня устраивает каждое время года с его естественным порядком вещей. Вряд ли вы можете предложить что-то лучшее, чем Бог, — равнодушно ответил Дюран и, поклонившись, добавил, — Прошу меня простить, но я очень тороплюсь. Всего хорошего.
— Но, быть может… — начал было Лоран.
— До свиданья, — с угрозой в голосе, забыв обо всех правилах хорошего тона, почти огрызнувшись, проговорил Эдмон и, повернувшись, быстро пошёл прочь. Всем телом он ощущал взгляд, направленный ему в спину. Кругом стоял этот приторный и сладкий запах духов, от которого сразу начинало тошнить и от которого невозможно было избавиться. Казалось, им пропитывалось всё, что находилось в непосредственной близости от этого человека.
***
Ида медленно брела по тропинке, которая пересекала огромный луг. Погода испортилась, и вновь наступили холодные серые дни, похожие один на другой, а у неё вновь началась зимняя меланхолия, но вовсе не от того, что жизнь стала однообразной, а погода - плохой. Виконтессе Воле-Берг было невыносимо одиноко. Раньше всех подруг ей заменяла мать, после её кончины — отец. А когда виконт де Воле и сам покинул этот свет, его дочь осталась в полном одиночестве. Не имея друзей, она вынуждена была держать всё в себе, раздираемая внутренними демонами, и подчас ей казалось, что она подобна плотине, которая в один момент не выдержит той массы воды, которая навалится на неё. Дневники Ида не имела привычки писать, предпочитая им записи денежных расчётов, и поэтому не могла доверить свои мысли даже бумаге.
А теперь, посреди этого безлюдного луга, ей и вовсе казалось, что кроме неё нет больше никого на свете и единственный человек, который сможет понять её до конца — это она сама. Был, разумеется, ещё Клод, пожалуй, единственный, кто молча выслушивал её с внимательным и серьёзным видом, а затем отвечал на её излияния ровно столько, сколько требовалось. Возможно, его приучила к этому жизнь с братом, который из состояния меланхолии почти не выбирался, предпочитая безотчётную и безосновательную грусть любому другому чувству. Поэтому то, именно к Клоду средняя виконтесса и держала свой путь.
Было утро, но по-зимнему тёмное и тусклое. Путь до поместья братьев Лезьё был неблизкий, но Ида привыкла много ходить, предпочитая долгую пешую прогулку любой другой. В детстве за ней тщательно следили, оберегая от любого вмешательства извне, и на природу Ида могла любоваться только из окон детской или держа за руку гувернантку. Иногда ей, конечно, удавалось ускользнуть из-под надзора, и тогда она убегала в какое-нибудь заранее просмотренное местечко и сидела там, пока её наконец не находили и не возвращали домой. Виконтесса Воле злилась и нервничала всякий раз, когда случалось что-то подобное, и, неизменно на своём родном немецком, на который переходила, когда эмоции брали верх над сдержанностью, отчитывала дочь. Виконт Воле обычно ограничивался тем, что просил дочь подумать о безопасности и в следующий раз не уходить так далеко в лес.