Чтение онлайн

Кровать пришлось громоздить в кузов целиком; она настолько заржавела, что сетку намертво заклинило в спинках. Телевизор Таська внимательно осмотрела, ощупала и велела Ивану на всякий случай вывернуть лампы: может, какие и сгодятся.

Михаил откашлялся от пыли и бессознательно, не отрываясь смотрел на доверху набитый кузов. Смутная тревога росла в нем. Грузовик со старыми вещами, по-доброму служившими Забутиным, обобщился для него в жизненно важный символ, обозначивший прожитое. Весь этот груз, сваленный в мусорку, на его, Михаила, совести. Он, которого люди принимают за доброго, работящего парня, не нашел в себе трудолюбия и доброты, чтобы вовремя и благодарно расстаться со старыми вещами. Его мать через час-другой войдет уже не в свою, а почти в чужую квартиру и останется в ней до конца дней своих. Терпеливица, она вынуждена доживать свой трудный век среди Таськиного ора, хотя дохаживать ее должен он, ее сын. Как же ему дальше жить? Ведь совесть не даст покоя, будет саднить и саднить… Словно плутая в себе самом, Михаил видел, как Таисья вынесла скатанный лохматый коврик, сшитый из цветных лоскутков. В коврик она что-то завернула и держала его как полено. Когда же стала вертикально подавать коврик Ивану, стоящему в кузове, Михаил вздрогнул. В лоскутной тряпке что-то забилось по-птичьи, раздался мягкий треск, похожий на кукареканье осипшего молодого петушка, точно ожило закатанное в замусоренную тряпку время. Выпали облупившиеся сосновые шишечки на цепочках, затикали ходики. Выпал похудевший наполовину численник, прикрепленный к обломку выпиленного из фанеры ажура.

— Смотри-кась, — удивленно хохотнула Таська, — часы-то пошли. — Она пыльно заприхлопывала ладонью по коврику, будто пыталась нащупать птичье тельце оживших ходиков, подобрала гирьки, но цепь выскользнула, и вместе с ней высунулся маятник.

Михаил вспомнил о матери: «Что же мать без ходиков и без численника будет делать? Так хоть она гирьки подтянет, число оторвет: время осознает, себя…»

— Постой, сестра, дай часы сюда.

Таисья тяжело повернулась на крик, переступила с ноги на ногу и с хрустом раздавила календарь.

— На кой они тебе? Их нигде не принимают.

Михаил нагнулся, выдернул из-под ее ноги разъехавшиеся веером листки с вдавленным в них жестяным карнизиком, так и не отцепившимся от ажурной фанерной завитушки.

— В подъемнике своем повешу — все веселее нам с Машкой будет, — отшутился он и, как ребенка, принял от Таськи ходики, запеленутые в коврик.

— Детство у него в заднице играет, — спрыгнул Иван с кузова и забросил белый детский стульчик, сделанный для Таськи отцом.

Анна Федоровна на пертурбацию в квартире только и сказала: «Заживо управились, — и спросила: — Куда мне теперь приткнуться?»

Новую кровать ей Моховы поставили на прежнее место возле стены рядом со своей кроватью. Михаил пробовал было пристыдить Таську за то, что они не поместили мать в другой комнате вместе с Нинкой, на что новая хозяйка, подбочась, наддала грудью на Михаила и забойчила:

— Старуху с молодой девкой устроить, да? Так по-твоему? А ежли к Нинке молодежь придет в магнитофон поиграть, будет бабка под ногами у них путаться, да? Али девке никого привести нельзя в ее возрасте? И так с парнями не водится. Все с девками да с девками. Прямо беда. Записалась в борьбу, в самбу. Ежли пристанет кто с худом, чтоб обороняться. На старом месте всех парней расшугала. Прямо ненавистница какая-то. Пьяницы, говорит, все. Не знаю, что и делать. Так ведь в девках и просидит. — Лицо ее неожиданно плаксиво задергалось, и, швыркнув носом, Таисья вытерла фартуком слезы. — А ты со старухой… Хоть бы познакомил с каким-нибудь хорошим парнем. Племянница ведь тебе. А, Миша? Век не забуду.

Михаил никак не мог привыкнуть к Таськиным переходам от ора к слезам. Обычно он терялся, не зная, куда деть себя и свои длинные руки, и мямлил:

— Ну ты это… того… кончай…

Сегодняшние слезы ее не вызвали в нем ни капли жалости: они были по-бабьи глупыми, и он, все более раздражаясь, сам перешел на крик:

— А ты с хозяйкой посоветовалась, где ей лучше? Молчишь? Вот так-то! Расхозяйничалась здесь. Не успела въехать, а уже самовольничать вздумала. Мать не хочу расстраивать, а то бы позвал с улицы, и спросили бы ее, где ей больше глянется.

Таська оторопело выкатила глазки, но тут же, запалившись, надула щеки и разразилась криком:

— Ах, он мне еще указывать будет! Да кто ты такой?

— Сын! — выкрикнул Михаил.

— А я дочь, ну и что?.. Я таких сынков видела знаешь где… Сын бы так свою мать не содержал… Она у тебя грязью заросла, а вам с Иркой лень было в квартире прибраться. Теперь на старуху любо-дорого посмотреть… Сытенькая, чистенькая.

Пока Таська набирала воздух для нового крика, Михаил зло сузил глаза:

— И это говорит дочь. Забыла, наверное, как мать звать. Слушай, если я еще хоть раз услышу «старуха» или «бабка», вы будете опять тесниться в своей девятиметровке. Я это устрою, поверь мне. И не ори, не ори. Не надо твоих «коклет» и заношенных платьев, только не ори. Мы к этому не приучены. И с матерью считайся. Она такая же хозяйка, как и ты. Услышу от нее жалобу на тебя, тогда узнаешь: сын я или нет.

Моховы все работали, и Анна Федоровна оставалась домовничать одна. Таисья была хозяйкой справной, квартиру содержала в чистоте и на еде не экономила. Так что Анне Федоровне и делать по дому было нечего. Целыми днями она дремала под мурлыканье Мурзика и под скулеж и повизгивание вздрагивающей от жутких сновидений болонки Фимы. Когда сны становились совсем невыносимыми, собачка вскакивала, ошарашенно вертелась на месте и, узнав старуху, лежащую на кровати, с лясканьем зевала, будто ловила мух.

Рыжий красавец. Мурзик с любовью оглядывал себя и выгибался дугой, сухо потрескивали в нем или изнеженные косточки, или электрические разряды. Фима, несмотря на возраст, по-щенячьи восторженно заливалась лаем, приветствуя приятеля Мурзика и поднимая с постели старуху.

— Цыть, оглашенные. Вот я вам. — Живность мешала Анне Федоровне попасть ногами в тапки и не давала идти: кот терся вокруг, наваливаясь на ноги то с одной, то с другой стороны, будто пробовал свалить старуху с ног. Болонка танцевала перед ней и, теряя равновесие, зарывалась мордой в подол платья, путаясь в ногах.

На кухне просыпались попугайчики и взахлеб делились друг с дружкой увиденным во сне. Бурундучок Яшка вылезал из дуплистого чурбачка, установленного в клетке, и начинал метаться из угла в угол, тарахтя хрящиком облезлого хвоста о решетку — только клетка ходуном ходила: туда-сюда… Тр-р-р… Тр-р-р…

Анна Федоровна кормила живность, грела себе чай и включала телевизор.

С тех пор, как она стала жить с дочерью, жизнь для нее поблекла. Ей казалось, что она уже живет не свое, а детей, что ей бы самое время отправиться на покой, пока совсем не слегла. Вместе с тем, Анна Федоровна теплилась какой-то смутной-смутной надеждой, что сын со временем изменит что-нибудь в ее жизни и ей будет не так пусто. Этим-то и жила…

Ела она мало, больше попивала чаек. Таська на это злилась:

— Али борщ постный, не наваристый? Одно мясо, одно мясо — хоть бы поварешку плеснула. Не ерунди давай. А то подумают люди, что голодом тебя морим. Чего молчишь-то? Все молчком да молчком. Не знаю прямо, как и подступиться к тебе.

Анна Федоровна немного оживала, когда по субботам наезжала гульливая моховская родня и приходил Михаил. Тогда она сидела со всеми, и все было, как прежде. Только не пели песен да моховская ребятня не вертелась возле стола: повыросла.

Михаил на неделе забегал редко. Да и по субботам не засиживался. Посидит часок-другой, бочком вылезет из-за стола — и был таков. Моховы не раз выговаривали ему за такой уход без «до свидания», а потом привыкли к выходкам подкаблучного сродственника и только посмеивались над ним: как оно — жениться на квартире?

Анне Федоровне хотелось, чтобы Михаил дольше побыл с родней, чтобы спел «Вечерний звон», когда все так смешно бомкают и, кажется, нет на свете дружнее и добрее Забутиных и Моховых. Вместе с тем она тихо радовалась, что сын воздерживается от водочки, не распускает себя и делает по-своему. Поперешности раньше-то ему и не хватало. И когда Михаил сказал матери, что скоро заберет ее к себе подомовничать на недельку-другую, она наполнилась таким ожиданием, словно он забирал ее к себе насовсем.