Чтение онлайн

— Я собираюсь поставить фургон параллельно этому участку, — говорит он, указывая на край поляны. — Так мы сможем укрыться от северного ветра, если решим развести костёр. Что скажешь, Дэв? Хот-доги и зефир? Возможно, в последний раз, пока не навестим бабушку с дедушкой.

Мой желудок предательски урчит. — Да!

Я помогаю папе направлять, пока он с виртуозным упрямством паркует фургон. Это требует терпения и маневров; в какой-то момент он громко ругается, когда одно из колёс застревает, но в итоге всё получается как надо.

Пока папа возится снаружи, я бегу внутрь, чтобы поделиться новостями с мамой. Нахожу её сидящей у бокового окна их комнаты, из которого открывается тот самый вид на ущелье. Ни улыбки. Ни волнения. Ничего.

— Мама…

Она отмахивается, даже не оборачиваясь. — Девон, у меня адская мигрень. Иди помоги отцу.

Слёзы боли и отвержения наполняют мои глаза. Я киваю, покорная, и ухожу помогать папе.

***

Мы жарим сосиски на открытом огне, а потом наслаждаемся зефиром. Мама остаётся в спальне.

— Холодно, — говорю я, засовывая руки в глубокие карманы толстовки. — Лето почти наступило. Почему так холодно?

Папа усмехается и делает большой глоток пива. — А ещё утром ты жаловалась, что жарко. Так чего же ты хочешь, Пип?

Я показываю ему язык, но протягиваю ноги поближе к огню.

— Иди сюда, — он хлопает себя по колену, как делал, когда я была совсем маленькой.

С глупой, счастливой улыбкой я пользуюсь приглашением и усаживаюсь к нему на колени. У него тепло и безопасно. Он сильный, как скала. Он обнимает меня, и я прижимаюсь ухом к его груди. Знакомый ритм его сердца заглушает все звуки леса. Он гладит меня по волосам, а потом снова целует в макушку.

Должно быть, я заснула, потому что просыпаюсь от того, что он заносит меня внутрь. Огонь давно погас. Он укладывает меня на диван-кровать и накрывает моим любимым одеялом. Проводит пальцами по моей щеке, потом встаёт и гасит свет в фургоне. Несмотря на сонливость, я прислушиваюсь к каждому звуку.

Шорох раздвижной перегородки, когда он её закрывает.

Металлический звяк его ремня.

Невнятное бормотание голосов.

А потом — хриплое, тяжёлое кряхтение.

Меня бросает в жар, когда фургон начинает подрагивать уже вторую ночь подряд. Мама, кажется, на этот раз участвует — я слышу её приглушённые стоны. Неловкое, тёплое чувство разливается у меня внизу живота. Я сбрасываю одеяло и стягиваю джинсы.

Ворчание. Шёпот. Ещё ворчание.

Снова приглушённые голоса. Это папин голос. Он звучит сердито.

Резкий звук, похожий на шлепок.

И фургон начинает трястись по-настоящему.

Она осыпает его отборной бранью.

Он что-то рычит ей в ответ, неразборчиво и низко.

Затем доносится звук, похожий на влажные поцелуи.

Они целуются.

Меня охватывает внезапная, обжигающая волна ревности, и я тут же ужасаюсь самой себе. Меня просто бесит, что она весь день игнорирует нас, а теперь получает его безраздельное внимание и ласку. Она не заслуживает этого после того, как с ним обращается.

Ещё один громкий стон.

Стыд накрывает меня с головой, когда мои пальцы сами находят дорогу между бёдер. Я трогала себя и раньше, но у меня никогда хорошо не получалось. Я знаю лишь, что одно конкретное место приносит странное, смутное облегчение. Сейчас я тру его жадно, отчаянно, жаждая того всплеска, который иногда приходил сам. Добиться его было трудно, а порой и вовсе невозможно.

В ушах начинает звенеть, заглушая их звуки, пока я яростно, почти зло трогаю себя. Я больше не смотрю на их перегородку, а отдаюсь электрическим волнам, пробегающим по моему телу. Мне жарко, я вся покрываюсь испариной. Я быстро срываю с себя толстовку и продолжаю, растирая нежную кожу до жжения. Сдавленный стон вырывается из моих губ в тот самый миг, когда волна удовольствия накрывает меня с головой, унося прочь от этой реальности, от этого фургона, от всего. Я громко выдыхаю и открываю глаза.

Свет.

Свет льётся из приоткрытой двери ванной в коридор.

В дверном проёме стоит папа — в одних джинсах, с голым торсом, и смотрит прямо на меня. Его взгляд — свинцовый, невыносимый. Наши глаза встречаются, и он качает головой — неодобрительно, резко — прежде чем резко шагнуть внутрь и захлопнуть дверь.

Слёзы тут же подступают к глазам. Стыд, холодный и тошнотворный, гасит жар только что пережитого. Как я ему это объясню? Он был так зол. Я начинаю плакать и натягиваю на себя одеяло, хотя кожа ещё горит влажным огнем.

Когда папа наконец выходит, я притворяюсь спящей. Чувствую, как он несколько долгих мгновений смотрит на меня в темноте, прежде чем уйти за перегородку.

Прости, пап.

***

Я просыпаюсь от резкого, незнакомого звука.

Я что-то услышала.

Страх сжимает сердце ледяной рукой. Я вскакиваю с кровати и спешу в родительскую спальню.

Папа тихо похрапывает, мама, кажется, тоже спит. По детской привычке я забираюсь между ними. Обнимаю маму за талию и зарываюсь лицом в её волосы. Она во сне рассеянно похлопывает меня по руке. От этого крошечного, бессознательного проявления нежности у меня замирает сердце. Я только начинаю расслабляться, как папа поворачивается и обнимает меня сзади, притягивая к себе. Я отодвигаюсь от мамы и ищу защиты у него. Папа — сила и надёжность. Его рука обвивает меня, губы касаются волос. Это придаёт уверенности.

Ничто не тронет меня, пока он прикрывает мне спину.

Он всё ещё тяжело дышит во сне, и это дыхание заглушает то, что я теперь понимаю — раскаты грома. Фургон вздрагивает от порывов ветра. Вскоре начинается дождь, барабанящий по крыше. Я дрожу. Начинаю ёрзать, пытаясь забраться под их одеяло. В конце концов мне удаётся проскользнуть под общий слой ткани. Тёплая папина грудь прижимается к моей спине через тонкую ткань моей футболки, согревая озябшее тело.

Мне удаётся задремать, но я снова просыпаюсь — на улице разыгралась настоящая буря. Каждые несколько секунд вспышки молнии озаряют тьму, а ветер воет, угрожая сорвать крышу. Но я отвлекаюсь, когда папа крепче прижимает меня к себе.

Как будто даже во сне он знает, что мне нужно утешение.

Я прижимаюсь к нему в ответ, и что-то твёрдое, упругое упирается мне в поясницу.

Он продолжает храпеть, но его пенис — через ткань боксёров — твёрдо прижался к моей ягодице.

Всё моё тело замирает. Буря за стенами — ничто по сравнению с ураганом, который сейчас бушует у меня в груди. Я никогда не видела и не чувствовала пенис вживую. Тот, что сейчас упирается в меня, пугает своими размерами, своей неоспоримой реальностью. Я пытаюсь отодвинуться, но он громко, почти угрожающе храпит, как будто вот-вот проснётся. Его ладонь скользит у меня под рубашкой.