Димка и Тимка
Шрифт:
– Ваше благородие, госпожа удача...
И все подхватили и стало очень хорошо и празднично, а потом притащили из нашей квартиры торшер и выключили верхний свет, и стало совсем замечательно! Все то пели, то говорили, а мы сидели рядом со взрослыми притихшие, и даже Семик не капризничал и не плакал..
А потом дядя Лазарь тихонько провел по струнам и запел:
Когда я вернусь. Ты не смейся, когда я вернусь
И все замолчали и молчали всю песню, а когда она закончилась, тетя Белла заплакала. И тогда дядя Лазарь отложил гитару, залпом выпил рюмку водки и грозно сказал:
– Так, что это мы тут сырость разводим-то! А ну-ка дети!
И он опять ударил по струнам и громко завел:
– Ой ломир зех цекишн,
ди мамэ мэг шойн висн,
аз Ицик от шойн хасене гехат
Ломир зех цекишн,
ди мамэ мэг шойн висн,
аз Ицик от шойн хасене гехат
В этом месте полагается вскакивать и орать во весь голос:
– Ицик от шойн хасене гехат!! Ицик от шойн хасене гехат!!!
И мы конечно вскочили и заорали, а взрослые засмеялись, и папа сказал:
– Отомстим Сычихе! Давайте, дети, еще громче!
И мы стали подпевать еще громче.
Такого веселого праздника никогда в жизни я еще не видела. А вот на следующий день, когда мы провожали дядю Лазаря, тетю Беллу и Димку к московскому поезду, наоборот было очень грустно. Тетя Белла все время плакала и спрашивала:
– Идочка, увидимся ли когда-нибудь?
А мама тоже плакала и отвечала:
– Дай бог, увидимся!
Около вагона, пока папа и Мишка помогали дяде Лазарю заносить чемоданы, Димка по-взрослому пожал мне руку и сказал:
– Ну, желаю тебе, Соня, чтоб ты выросла, пошла в школу, не болела, слушала маму... и вообще там.
И я тоже пожелала Димке хорошо учиться и всякое такое.
А дома я почему-то долго не могла заснуть. Наверное потому что моя кровать стояла на новом месте. А всем известно, что на новом месте всегда хуже спать. Я тихонько, чтобы не разбудить Мишку, слезла с кровати, и стала рассматривать шифоньер. А потом выдвинула средний ящик и стала перекладывать в него свои тетрадки, а они почему-то не лезли до конца. Я просунула руку дальше, нащупала что-то колючее и твердое, застрявшее в углу ящика. Некоторое время я пыхтя ковырялась в ящике и наконец, вытащила Димкину серебристую пушку. И от этого мне почему-то стало грустно-грустно. Я задвинула ящик, забралась назад в постель и шепотом позвала:
– Тимка, Тимочка!
Тимка лег под моей кроватью, лизнул меня за палец и тоненько-тоненько заскулил.