Чтение онлайн

Интересно сравнение Л. Рубинштейна главного героя «Generation ‘П’» Вавилена Татарского с англосаксонскими литературными циниками-лириками, поначалу мучимыми рефлексией по поводу собственной реликтовой интеллигентности, но по ходу дела падающими всё ниже и ниже. Критик отмечает автопортретные черты героя Пелевина [193]. М. Павлов:

«По сюжетной роли герой – близкий родственник Петьки из предыдущего романа, пытливый «простачок», познающий жизнь, этакий доктор Ватсон или фламмарионовский Кверенс, задающий вопросы тем, кто посвящён в тайны, и выдающий, когда автору нужно, вполне мудрые сентенции… герой – человек избирательно начитанный [171]».

Рубинштейн описывает схему построения произведений, которая, как он считает, предсказуема:

«…герой, балующийся психостимуляторами, получает доступ, иногда несанкционированный, к тонкому знанию (замечательна в этом смысле история с «маркой» ЛСД, съеденной героем, которая оказалась «пропуском на пять человек на станцию сжигания мирового мусора»), где он узнает нечто, полностью перестраивающее его представление о мире. У Петьки Пустоты было сумасшествие и кокаин, здесь тот же кокаин, грибы и ЛСД. Типы старые; истории – новые» [193].

Я. Шапиро, анализируя построение произведений Пелевина, замечает:

«Герои колоритные, хорошо выписанные, но тоже совершенно необязательные… Очень много изящной спекуляции на эзотерических штампах. Мардук тебе, Иштар, Вотан с Локи, вервольфы с волколаками…» [222].

Однако трудно согласиться с убеждением критика о том, что, взяв какое-нибудь философское построение, писатель выворачивает его парадоксальным образом и прячет где-нибудь на периферии, но как бы в привязке к некой зашифрованной сверх-идее романа. Которую, собственно, читателю и предлагается найти. Очевидно, что писатель берёт определённую, а не какую-нибудь философскую концепцию, кроме того, он постоянно её повторяет не только в одном отдельно взятом произведении, но практически во всех своих книгах:

«В чём прелесть пелевинских книг (в том числе и «П-генерации») – так это в том, что их можно воспринимать под любым углом зрения. Хочешь – как глубокую эзотерику. Или как блестящее надругательство над рекламой… [222]».

Думается, если понимать «Generation ‘П’» только как «блестящее надругательство над рекламой» – это явно неполное понимание книги, упущение самого ценного. Понимание читателем «глубокой эзотерики» – обязательный элемент для полного понимания большинства «серьёзных» произведений В. Пелевина.

Л. Каганов говорит об энциклопедичности «Generation ‘П’». Это касается и пелевинских персонажей:

«Каждый абзац можно снабдить точной ссылкой – где, когда и при каких обстоятельствах идея была придумана и применена в работах Мастера. Хоть викторину устраивай. Отец называет сына странным именем, связанным с древней цивилизацией. Кто сказал “Омон Ра”? Правильно. Два очка. Главный герой встречает старого друга, тоже литератора, и эта встреча выводит унылую судьбу главного героя на новый виток. Кто сказал “Чапаев и Пустота”? Пять очков. Читаем дальше. Эпизоды “из жизни крутых”, неповторимо остроумный взгляд на механизмы российского бизнеса – откуда? “История пэйнтбола в России” и “Греческий вариант”. Произведения почти не издавались, кто угадал – сразу двадцать очков. Кто вспомнил “Папахи на башнях” – еще десять. Кто припомнил Володина из “Чапаева и Пустоты” – еще два очка [111]».

К характеристике критиком персонажей можно отнести его наблюдение об «одухотворении» Пелевиным окружающего мира: «пресловутые насекомые», «ностальгические цыплята», «кошки» или «оборотни», «разумные сараи». Критик считает, что лучшее определение для главного героя Пелевина – «бывший интеллигент».

«Главным объектом и единственным носителем разума безо всяких аллегорий стал человек. И человек этот, так внутренне похожий на недавнего Петра Пустоту, является героем нашего времени. Родившийся при старом режиме, но живущий при новом. Человек, потерявшийся в мире, человек, ищущий главную истину, но человек пассивный и созерцающий»[111].

М. Визель в статье «Легко ли не быть Пелевиным?» пишет, что героем Пелевина является в какой-то мере сама современная жизнь. Сначала читатель должен отождествить себя с героем романа, поверить в абсолютную достоверность описываемого, а потом книга проводит его, как ученика, «в эту самую Внутреннюю Монголию, при этом каждая деталь нашей повседневной жизни становится деталью коана:

«…Его герои – вот они, среди нас, мы вписаны в одни и те же реалии, и, главное, их мучают те же проблемы – в отношениях с миром, с людьми, с собой, что и меня, я легко могу с ними отождествиться… А ведь это, между прочим, едва ли не важнейшая черта того, что он пишет и едва ли не важнейшая причина, почему я его читаю. Мне кажется, что именно Пелевин внёс в русскую литературу нового героя, которого я условно хочу окрестить “новым русским интеллигентом”. До Пелевина я не сталкивался в литературе с героем того поколения и той социальной среды, к которой принадлежу сам… у Пелевина действительно такой герой, причем, это нечто общее для всех его персонажей, начиная от цыплёнка и сарая и кончая Петькой [60]».

С. Корнев в статье «Блюстители дихотомий. Кто и почему не любит у нас Пелевина» затрагивает и пелевинского героя, которому “плевать на мир, на его приманки”.

«Мир же при этом почему-то не только не мстит герою за это, но, наоборот, начинает играть по его собственным правилам… Вспомним, что пелевинский герой остается «интеллектуальным кладоискателем» даже в ситуации конца света, когда всё вокруг рушится и падает и когда, казалось бы, самое время забыть о духовных странствиях и заняться элементарным выживанием, а ещё лучше – “бизнесом”» [118].

Примечательна своей литературоведческой содержательностью статья А. Кащеева «Гурд Пелевин». В ней критик произвёл анализ стиля, поэтики, персонажей:

«По мнению Пелевина, чтобы выжить сегодня, нужно, в первую очередь, обладать “цинизмом, бескрайним, как вид с Останкинской телебашни.Татарский – идеал такого циника. Причем, циника во всём. Татарский принимает Россию как банановую республику. Принимает как должное, без боли в сердце… Однако циничен не только Татарский и все герои «Generation ‘П’». Очевидно то, что циничен и сам Пелевин» [115].

Критик подчёркивает цинизм главного героя.В цинизме героев Пелевина понятия «весь мир» и «мой мир» чётко разграничены. «Весь мир» – по ту сторону окна ларька. «Мой мир» – то, что из этого внешнего мира можно получить наличными. При этом неважно, что там, за окошком – банка «Пепси» или Храм Христа Спасителя, разница лишь в цене, количестве денег. Однако, как замечает критик, писатель не пытается изобразить Татарского человеком без морального стержня, считает, что все мы немного Татарские, каждый по мере своего опыта. Кащеев пишет, что большая часть образов в произведении является собирательными. Вавилен Татарский – это символ целого поколения, но при этом мы о нём лично ничего не знаем, так как нет ни одного описания его внешности, каких-то особенностей характера, даже биографических заметок, которыми столь изобилует первая глава. Всё это вполне характерно для большей части людей. И чем дальше, тем более абстрактным становится образ самого Татарского, более собирательным. Роман описывает путь человека, выпавшего из своей колеи, пытающегося найти новую и в результате находящего её. Все люди, окружающие Татарского в его восхождении, – лишь разные стадии развития его самого. Причем эти люди всегда превосходят его примерно на одну ступеньку социальной лестницы. Отмечая, что писатель «издевается» над стереотипами общества, критик описывает методику создания персонажей: сначала формирование персонажа, его образа, затем его разрушение. Грань между первой и второй фазой зачастую составляет всего одно слово:

«Сначала герои произведения – вполне определённые люди, которых мы понимаем, которым мы сопереживаем, логика которых нам ясна. Потом создается хрупкий эстетический образ, основа которого – красота и гармония. Здесь появляется любовь, материнство, счастье. При этом для создания образа используются в основном привычные читателю средства. Фразы красивы и одновременно стандартны. И тут вдруг, на пике этой красоты проходит неожиданное и совершенно стремительное разрушение этого эстетического образа, повергающее читателя в шок. На наших глазах герой превращается из человека… в мерзейшее насекомое, вызывающее лишь отвращение» [115].