Чтение онлайн

А. Кащеев считает, что человеческий мир у Пелевина поделён на некие «сферы влияния» разума и вечности, а центром мироздания для автора является все же человек, а не некая высшая сила. Но есть и другой мир, мир высший, являющийся источником мира низшего, то есть людского. Критик отмечает наличие мистических персонажей: «сирруфы, языческие боги, оборотни и прочие». Сравнивая их типы в различных произведениях, критик приходит к определённому выводу. Мистика в «Проблеме верволка в средней полосе» скорее не средство показать какой-то «чужой» мир, а просто ещё одна сторона мира своего. А само произведение – это уже настоящая, ярко выраженная пародия на человека и его представления о нечеловеческом мире:

«В общем, взаимодействие мира реального с миром нереальным у Пелевина совершенно иное, нежели у кого-либо другого. У него всё, что лежит за гранью сознания, не является изначальным. То есть всё, не относящееся собственно к человеку – лишь плод сознания этого человека, разгоряченного водкой или наркотиками. В результате мы приходим к выводу, что другого мира-то и нет. И мир божественный – тоже какая-то периферия мира внутреннего» [115].

Интересно следующее описание идеала писателя: это человек послереволюционной эпохи – «японец, прошедший полную смену внутренней системы идеалов, состоящий из пустоты, с которой он постоянно конфликтует. Перевёрнутость его сознания вполне оправдана – революция, гражданская война, разруха» [115].

В целом наблюдения большинства критиков о персонажах В. О. Пелевина носят поверхностный, неконцептуальный характер. Появление же таковых в их статьях зачастую носит случайный характер, критики часто дублируют друг друга, не внося ничего нового, слишком увлекаются банальным пересказом сюжета, называют уже известные типы героев: учитель, ученик. Можно выделить направления, по которым текла мысль исследователей при анализе персонажей произведений, относительно характерологии В. О. Пелевина. В одних случаях описывается какое-либо одно качество персонажа. Это либо черта характера, либо его социальная (видовая) принадлежность, образующая целый (повторяющийся) тип. Другие исследователи анализируют тот или иной художественный приём, создающий героя, его тип. Третьи обращаются к концептуальному (философскому) описанию функционирования героев, раскрывающему идею произведения.

Часть критиков останавливается на характеристике какого-либо одного качества, одной стороне персонажа, выделяя его (качество) без описания роли (функционирования) этого персонажа относительно этого признака в общей системе образов, философского содержания произведения. Прежде всего, отметим выделение критиками многообразия типов героев. Об этом говорят и С. Кузнецов, и В. Васютина, и Л. Рубинштейн и М. Визель, и А. Обыденкин. И. Роднянская, например, видит в Вавилене Татарском из «Generation ‘П’» пикаро, героя плутовского романа. П. Короленко улавливает общие моменты у пелевинского героя и у Печорина М. Ю. Лермонтова, указывает на схожесть организации произведений: «концентрическая» композиция книги с перепутанной хронологией. Н. Шилова увидела в главном герое Пелевина – «визионёра», а в романе «Чапаев и Пустота» соответственно такой жанр народного духовного чтения, как «видения».

Я. Шапиро выделяет «мифологические» (эзотерические) типы персонажей: Мардук, Иштар, Вотан с Локи, вервольфы с волколаками… Л. Каганов говорит об одухотворении окружающего мира. В связи с этим можно выделить группу героев, в которой действующее лицо не человек, а предмет или животное, но наделённое качествами такового: «пресловутые насекомые», «ностальгические цыплята», «кошки» или «оборотни», «разумные сараи» [222].

Л. Рубинштейн, Е. Ямпольская, Л. Каганов замечают, что типы героев Пелевина – «старые», то есть наблюдается повторяемость типов героев в творчестве писателя: типы героев «кочуют» из произведения в произведение. На одну из таких устойчивых групп: «новый русский» тип («братки») – обращают внимание А. Генис и Д. Быков. Быков отмечает общее свойство этих героев – их трогательность, Генис анализирует язык этих персонажей. А. Минкевич рассматривает другую устойчивую группу персонажей писателя – «чечены». Эти герои «построены» из массовых стереотипов современных людей, их упрощённых представлений о реальности, сложившихся, не в последнюю очередь, с помощью СМИ.

А. Щербин и В. Шохина ищут прототипы персонажей, их истоки и определяют их место в системе поэтики произведения. А. Цыганов говорит о некой универсальной абстрактности персонажей: писателем исследуется «универсальная» глубина человеческой души, героем стал «любой человек, часто выпадающий из социальной среды, человек сам по себе, безотносительно к эпохе и социальной группе… человек непонятного времени». Связь же персонажей с реальными историческими лицами стушёвывается:

«сущность и поведение героев вымышлено,образы их лишены исторического правдоподобия» [216].

Отдельные критики рассматривают персонажей по гендерным признакам (Л. Пирогов, Е. Ямпольская).

И. Гетмановский пишет об актуальности персонажей современной реальной российской жизни: бизнесмены, бандиты, телеведущие… Отмечает «естественную» точность человеческих типажей. Но характеристика Гетмановского чересчур однолинейна, он слишком буквально понимает острые, тонкие моменты прозы Пелевина, не улавливая постмодернистской игры и философского подтекста. Л. Рубинштейн, Л. Каганов, Д. Ланин, М. Свердлов, а также ряд других критиков видят в главном герое писателя интеллигента («бывшего», «нового русского интеллигента») из уходящей эпохи. С. Корнев акцентирует внимание на сюжетной функции главного героя, говоря, что тот – «интеллектуальный кладоискатель» и остаётся таким даже в ситуации конца света. Цинизм пелевинского героя отмечает целый ряд критиков: И. Роднянская, Л. Рубинштейн, А. Кащеев. Оригинален идеал главного героя Пелевина, выведенный А. Кащеевым: это человек послереволюционной эпохи – «японец, прошедший полную смену внутренней системы идеалов, состоящий из пустоты, с которой он постоянно конфликтует. Перевёрнутость его сознания вполне оправдана политическими катаклизмами: революция, гражданская война» [115].

Отдельные критики описывают художественные приёмы, с помощью которых писатель создаёт своих героев. Б. Парамонов пишет об использовании альтернативных элементов (кадров), которые даны не в линейной последовательности развернутого до конца сначала одного, потом второго сюжета, а «на высокой частоте переменного тока: каждый кадр сменяется альтернативным; маркер для опознания – та или иная одежда героя или причёска героини». Этот приём с полной отчётливостью наблюдается в «Принце Госплана», в «Жизни насекомых», в «Тарзанке». А. Кащеев описывает методику создания персонажей: сначала формирование персонажа, его образа, затем его разрушение, когда грань между первой и второй фазой зачастую составляет всего одно слово. С. Некрасов объясняет, что за счёт демонстрации базовых конструкций сознания героев, возникает чувство «доверительной близости» к персонажам В. О. Пелевина. Схожи рассуждения К. Макеева и А. Гениса: герой находится одновременно в двух мирах, кроме того, Генис видит «функциональное» для этого буддийское (философское) наполнение героев, замечает контрасты, образующие героев и сам художественный мир Пелевина, отмечает «тему границы» в его творчестве.

Другие критики обращаются к исследованию философского пласта, заложенного в типе героя, в системе образов произведения, его роли в раскрытии основной идеи произведения. А. Генис, С. Корнев, С. Кузнецов, В. Васютина, Л. Рубинштейн, М. Визель, А. Пискунов, А. Обыденкин чётко выделяют такие типы героев, как «учитель» и «ученик», видят скрытый буддийский план повествования. Однако, хотя большинство критиков и согласны с буддийским «наполнением» этих типов, не все видят и понимают этот «буддизм» (В. Васютина), иные не считают, что буддизм в «пелевинском» варианте имеет какую-либо философско-литературную ценность (Я. Борохович, Б. Парамонов, М. Свердлов). Я. Борохович, например, считает, что герои Пелевина не буддисты, а «алкаши» [48]. Главный недостаток критической оценки видится в отсутствии более или менее подробного описания этих типов внутри названной (буддийской) концепции.

А. Кащеев считает, что главный герой Пелевина – собирательный, и в нём отражены все люди. Д. Фьюче в типах героев писателя видит иллюстрацию философии Ницше: философские типы Ницше накладываются на героев Пелевина. Е. Троскот анализирует героев «Девятого сна Веры Павловны», исходя из философских положений Дерриды: Текст=Мир=Вера, из этого получает: Мир=Текст=Вера=Текст «Девятого сна Веры Павловны» [210]. Справедливо замечание критика, что за то или иное восприятие персонажа отвечает личный культурный багаж читателя. А. Щербин замечает глобальность, всеобъемлемость сознания только лишь у одного главного героя (Пётр Пустота).

Д. Проскуряков поделил персонажей романа «t» на три категории. Эти категории связаны с идеей о том, что реальность и есть текст. Автор – Герой –Читатель представляют собой «бермудский треугольник», в котором легко заблудиться: принять одного за другого, либо кого-то вообще не заметить [185]. Однако здесь наблюдение критика относительно проблемы характерологии всего лишь полностью повторяет авторские комментарии о взаимосвязи автора, героя и читателя, ообусловлено уже самим содержанием данного произведения. Однако этот бермудский треугольник героев: Автор – Герой – Читатель – у Д. Проскурякова ассоциативно связывается со Святой Троицей. Соответственно, Отец – Сын – Святой Дух, что вполне может иметь основание, поскольку в самом произведении, как и во всём творчестве Пелевина тема христианства присутствует.