Чтение онлайн

К тому же это понимание имеет свои границы: «Почему симптом имеет данную конкретную форму? Почему используется та защита, а не другая?» Фрейд сам признавал эти недостатки своей концепции (Freud, 1913/1958, р. 131), а с тех пор — и остальные психоаналитики. Со временем и с расширением идеи того, что представляют собой симптомы, ограничения этого представления стали еще более очевидными. Объяснить содержание одержимой идеи, навязчивого ритуала или даже паранойяльной галлюцинации особым проявлением детской тревоги — это одно; но объяснить общие установки и характерные черты человека, как, например, импульсивность, отсутствие спонтанности или ригидно-защитное высокомерие, — это совсем другое. Иначе говоря, так совершенно невозможно объяснить общие, характерные формы симптомов взрослого человека. Специфическая детская тревожность имеет слишком шаткую основу, чтобы можно было вообразить, как такие основные аспекты личности были сформированы и продолжали функционировать. Действительно, если воспоминания и тревоги раннего детства фактически продолжают жить в психике взрослого человека, то гораздо легче поверить в то, что так оно и есть, ибо их наделили значением, которое каким-то образом воплощается в динамике характера взрослого человека.

Концепция Фрейда об Эго взрослого человека, защищающего его «от опасностей, которые больше не существуют в реальности», была основана на представлении об организации психики, которое и на сегодняшний день остается несколько рудиментарным. Согласно этой концепции, тревога имеет регуляционную функцию, но чрезвычайно простую. В данном случае тревога играет роль запрещающего сигнала, преимущественно связанного с внешней опасностью, например, с возможной кастрацией или изоляцией. У взрослого человека она включается при оживлении детских желаний или фантазий, вызывающих ощущение этой опасности. Вместе с тем, как я уже сказал, можно легко видеть логику этой теории. Содержащаяся в бессознательном детская фантазия о какой-то внешней опасности, например, об угрозе наказания, действительно кажется единственным способом объяснить патологическую тревогу взрослого человека, если не иметь представления об индивидуальной структуре его личности. Очень трудно избежать предположения о появлении внешней угрозы или даже воспоминаний или фантазии об этой угрозе, как это было в самой ранней версии психоанализа, не имея представления о том, как эта тревога развивается в процессе жизни и деятельности самой патологической личности. Но, принимая во внимание индивидуальную организацию личности, сразу можно обнаружить другой источник тревоги, совершенно не зависящий от мысли или воспоминания о внешней угрозе; этот источник присущ всей системе регуляции личности и характеризует ее стабильность.

Клиническая практика нас учит, что у определенных типов личности развиваются определенные типы установок, организующих сознание, не толерантное по отношению к некоторым склонностям, присущим личности. Например, сексуальные желания ригидной, морализирующей личности вызывают у нее ощущение дискомфорта. Но эта нетерпимость будет распространяться не только на конкретные желания и действия. Она распространится на целые категории мотиваций и реакций и даже на типы установок, враждебных этой личности и угрожающих ее стабильности. Тогда скажем так: если эти враждебные установки, мотивации и реакции активизируются, соприкасаясь с сознанием, воплощенным в конкретных намерениях, они вызывают тревогу. Таким образом, в данной концепции тревога становится реакцией на совершенно иную угрозу, нежели внешняя опасность, а именно угрозу внутренней структуре. Эта угроза зависит не от воспоминаний, а от структуры личности.

Действительно, последняя и самая структурированная концепция Фрейда об источнике тревоги — «тревоги Супер-Эго» — уже не полностью опирается на угрозу, связанную с идеей внешнего наказания. По крайней мере, эту угрозу частично заменила угроза «наказания» Супер-Эго, присущая внутренней структуре. Но это изменение оказалось незавершенным, ибо по-прежнему считается, что под деятельностью Супер-Эго подразумевается идея родительского запрета и наказания.

Есть способ проверить предположение, что тревога — это вовсе не ожидание «опасности, которой больше не существует в реальности», а прямое ощущение угрозы существующему характеру личности. Его можно проверить, исследуя индивидуальное содержание тревоги людей определенного характера. Так как тревога имеет много разных свойств и проявлений, то, если эта точка зрения верна, содержание патологической тревоги будет зависеть от индивидуального характера человека и его установок.

Рассмотрим следующие примеры:

Пациентка, которая на сеансах психотерапии часто с раздражением отзывалась о совершенных по отношению к ней несправедливостях и в прошлом, и в настоящем, однажды, запинаясь, нерешительно и неожиданно для себя «позволила» себе испытать удовлетворение. Сначала ее это смутило. Она сказала себе, что (позволив себе испытать это удовлетворение) она слишком легко дает людям «отделаться» (в смысле выйти из конфликта), «половину своей жизни допуская компромиссы».

Страдающий навязчивостью мужчина, который обычно тщательно следовал правилу не пропускать ни одной «возможности», упустил случай получить новое назначение. Сначала он попытался себя успокоить тем, что эта возможность представится ему еще раз, а затем решил, что, в конце концов, он не так много потерял. Но эти аргументы не дали результата, и он почувствовал огорчение. В итоге он решил, что, наверное, это действительно был его реальный шанс, который он не использовал, а упустив его, он «свалял дурака».

Робкая молодая женщина, очень смущаясь, говорит своему терапевту, что заметила у него новые контактные линзы. И добавляет, что она очень «нервничала», сказав ему «нечто очень личное». По ее мнению, это «дерзко» и даже «бесстыдно».

Каждый из этих людей с тревогой оглядывался на свои собственные действия (которые могли заключаться только в мысли или речи) и на угрожающее ощущение самого себя, которое вызывается такими действиями. В каждом случае качество и содержание этого ощущения и вызываемой им тревожности определяется природой индивидуального характера человека.

В первом случае ощущение личного удовлетворения у этой воинствующей женщины вызывает предчувствие прекращения морального протеста и появления смиренной покорности.

Во втором случае любое отступление от строгого исполнения обязанностей ригидная, одержимая исполнительность обращает в небрежный и безответственный поступок.

В третьем случае не оскорбительное, но личное общение воспринимается как наглость человеком, который приучил себя знать в жизни свое место.

В каждом из этих клинических эпизодов речь идет о действии или поступке, в котором в особой форме воплощается установка, присущая данному типу личности (character), и в каждом из них присутствует характерная тревога. Теперь, вместо того чтобы сказать, что эту тревогу вызывает бессознательная идея о какой-то опасности, можно утверждать прямо противоположное: любые идеи об опасности, которые могут выражать эти тревожные ощущения покорности, чванства и дерзости, а также присущие им характерные качества, будут порождать запреты, имеющие индивидуальный невротический характер.

В таких случаях переживание тревоги не требует предположения о сознательном или бессознательном воспоминании какой бы то ни было опасности. Оно не зависит от вторжения идеи об опасности или ее просчитывания. Хотя в данных случаях особая черта тревоги называлась («дерзость», «наглость» и т. п.), вероятно, эта сознательная формулировка стала следствием терапевтической ситуации; это не типичное переживание тревоги, и эти качества явно ей не присущи. Только присутствия характерного признака исходящей угрозы, например ее смутности, неуловимости, а иногда даже непонятности, становится достаточно, чтобы включить динамические процессы саморегуляции личности, которые мы называем защитными.

Системе регуляции не нужна система формирования или восприятия идей; ей нужен лишь порог чувствительности и процесс включения корректирующих реакций. В этом отношении тревогу можно сравнить с ощущением боли. Можно сказать, что боль — это «сигнал» угрозы возможного нанесения вреда организму, а значит, она включает процессы, предотвращающие нанесение такого вреда. Но в данном случае мы употребляем термин «сигнал» метафорически, так как обычно в этом процессе отсутствуют идеи. Мы отдергиваем руку от горячей сковородки вовсе не потому, что думаем, что обожжем кожу, а просто потому, что чувствуем боль.

Когда я говорю о том, что случай и природа патологической тревоги определяется не воспоминаниями взрослого человека, а его характером, я подразумеваю, что патогенный конфликт перестал быть первопричиной и стал содержанием данного характера. Давайте предположим, что ранние детские переживания тревоги были вызваны ожиданием некоторой реальной или воображаемой внешней угрозы, например угрозы наказания или изоляции. Предположим, что некоторые такие переживания будут особенно напряженными или продолжительными и что они будут иметь продолжительное патогенное воздействие. Какова будет природа этого воздействия? Будет ли она состоять из воспоминаний или мыслей о какой-то особой реальной или воображаемой опасности, с бессознательной защитой от нее, и, как полагал Фрейд, существовать отдельно от развития личности? Или же оно в основном оказывает влияние на развитие личности, а значит, скорее всего, воздействие является более общим и характерологическим?