Чтение онлайн

Саладинову десятину считали несправедливым побором. Вильям из Ньюбурга писал, что король «никогда еще не облагал таким крупным налогом своих подданных на английской земле или на своих заморских территориях до тех пор, пока не потребовались средства на поход в Иерусалим» [449] . До этого налоги взимались нерегулярно и зависели от количества феодов, которые держал рыцарь, или от способности городов удовлетворять потребности короля. Новые налоги назначались, по крайней мере в теории, только для того, чтобы покрыть затраты на войну. Идея обложить налогом всех, бедных и богатых, священников и светских людей, и изымать определенную долю из их доходов была совершенно новой и, по всей видимости, принадлежала папе. После того как в Англии ввели всеобщий налог, все последующие короли взимали его с большим энтузиазмом, ибо это был прекрасный способ увеличить доходы казны.

После обнародования указа о десятине король разослал по всей стране своих представителей для сбора денег с бедных слоев населения, а сам занялся более зажиточными подданными:

«Он велел собрать всех богатых людей изо всех городов Англии, а именно двести человек из Лондона и сотню из Йорка, а из других городов – в соответствии с числом их жителей и состоянием. Он велел им предстать перед ним в оговоренное время в указанных местах. Он забрал у них десятую часть их доходов и движимого имущества в соответствии с оценками верных ему людей, которые хорошо знали состояние этих горожан. Тех, кто проявлял недовольство, отправляли в тюрьму и держали в цепях до тех пор, пока они не выплачивали все до последнего фартинга. Так же он поступил и с евреями, жившими на его землях, и положил в свой карман неподдающуюся подсчету сумму» [450] .

Помимо саладиновой десятины, люди были крайне недовольны еще и притеснениями и несправедливостью, связанными с лесным законодательством. Правосудие королевских судов носило подчас двойственный характер, но эти суды хотя бы действовали открыто и в соответствии с общепринятыми нормами юриспруденции. Лесные суды выносили приговоры не по показаниям законопослушных людей, а по приказу лесного юстициария, Джефри Фитц Питера, и его людей. Лесные законы, по общему мнению, были несправедливы и направлены исключительно на охрану королевских охотничьих угодий, а на тяготы, которые упали на плечи жителей лесных районов, никто не хотел обращать внимания. А когда к этому добавились еще и безнаказанность и безответственность лесничих, то люди начали жаловаться, что тирания лесных чиновников сделалась главным злом в стране: «У них насилие считается законом, грабеж – заслугой, справедливость они ненавидят, а невиновность превращают в вину. Ни одному человеку, невзирая на его положение и чин, не избежать их злобы и жестокости, за исключением одного короля» [451] .

Отчеты казначейства заполнены сведениями о штрафах и наказаниях, наложенных Джефри Фиц Питером и его доверенными лицами. Например, в 1188 году в Оксфордшире один человек заплатил 100 фунтов за право выйти из королевской тюрьмы, куда он был брошен за нарушение лесного законодательства, только для того, чтобы предстать перед судом, когда прикажет король [452] .

Заставить человека платить такую огромную сумму не потому, что он был обвинен в том или ином преступлении, а просто для того, чтобы у него появилась возможность предстать перед судом, – это поистине верх несправедливости.

Тем не менее у одного человека хватило мужества воспротивиться главному лесничему, когда Джефри Фиц Питер начал преследовать людей, находившихся под юрисдикцией епископа Линкольнского Хью. Этот бесстрашный человек без ведома короля отлучил Джефри от церкви. И хотя Генрих отменил большинство положений Кларендонских конституций, один пункт он все-таки сохранил – тот, который запрещал священникам, не предупредив его, отлучать от церкви кого-либо из его чиновников или крупных арендаторов. Король, узнав, что сделал его любимый епископ, пришел «в неописуемую ярость».

Вскоре после этого в Линкольне осталась вакантная пребенда [453] , и Генрих послал письмо епископу Хью с просьбой передать ее одному из своих чиновников, но Хью отказался. «Церковные бенефиции, – заявил он, – должны получать не придворные, а священники, которые служат не во дворце, в казначействе или в счетной палате, а в храме, как учит нас Писание. И король должен вознаграждать тех, кто служит его делу; и он должен выдавать преходящие вещи тем, кто занят мирскими делами, и было бы хорошо, если бы он позволил тем, кто борется за царя царей, получить вознаграждение за свои труды и не пытался отобрать у них заслуженные награды».

Когда об этом доложили Генриху, он вызвал епископа Хью к себе. Епископ предстал перед королем и его придворными, когда они сидели кружком на земле на уютной лесной поляне. При его приближении никто не поднялся и, следуя указаниям короля, не ответил на его вежливое приветствие. Хью положил руку на плечо сидящего рядом с королем придворного и занял свое место рядом с Генрихом. Король сделал вид, что не замечает его, и попросил иголку с ниткой. Придворные молча смотрели, как Генрих зашивает грубую повязку на левой руке, которую он порезал. Хью мрачно наблюдал за этим процессом, а потом сказал: «Как ты похож на своих кузенов из Фалеза». И тут Генрих расхохотался; ему было так смешно, что он упал лицом на землю. Успокоившись, он объяснил придворным, что епископ намекает на мать Вильгельма Завоевателя, простую женщину из города Фалеза, который славился своими кожаных дел мастерами.

«А теперь, друг мой, – спросил король, – неужели ты не понимал, что делаешь, когда предал анафеме главного лесничего, не уведомив нас об этом, и не откликнулся на нашу скромную просьбу приехать и объяснить свой поступок или прислать нам пристойное объяснение с нашими гонцами?»

Хью так убедительно объяснил свои действия, что Генрих в конце концов согласился со всеми его доводами. Джефри и его помощники подверглись публичному бичеванию, после чего епископ снял с них проклятие. Джефри, к его чести, до конца своих дней искренне любил святого Хью и занимался его делами как самый близкий друг [454] .

А тем временем приготовления Ричарда к Крестовому походу были прерваны новым преступлением мятежных графов – Эймара Ангулемского, Жоффруа Ранконского и Жоффруа Лузиньяна. Они подняли восстание, предательски убив одного из лучших друзей Ричарда. И Ральф Дицето, и Джеральд Уэльский утверждают, что король Генрих сам тайно инспирировал восстание и послал деньги пуатевинским баронам, а Джеральд Уэльский добавляет, что деньги получил и Раймонд Тулузский. Все это было сделано, чтобы подтолкнуть их к войне с Ричардом и помешать ему отправиться в Крестовый поход [455] .

Ричард оттеснил их в Тайлебург, а затем захватил этот замок и более щестидесяти главных мятежников. Он освободил их только при условии, что они примут крест, поскольку хотел удалить их из страны на время своего отсутствия и обеспечить рыцарями свою армию.

Едва восстание было подавлено, как граф Раймонд Тулузский, возможно по наущению Генриха II, захватил нескольких пуатевинских купцов, проезжавших по его земле. Одних он бросил в тюрьму, других ослепил и кастрировал, а третьих предал смерти. Ричард немедленно собрал армию и вторгся в графство Тулузское, чтобы наказать графа за этот варварский поступок. Он захватил в плен нескольких людей Раймонда и бросил их в тюрьму.

Раймонд ответил захватом двух рыцарей из окружения Генриха, которые проезжали по земле Тулузы, возвращаясь в Англию из паломничества в Компостеллу. По неписаным законам того времени, паломники считались неприкосновенными и имели право беспрепятственно проезжать по территории любой страны. Ричард был взбешен тем, что граф Раймонд нарушил элементарные правила приличия. Он не соглашался обменивать пленников «ни за молитву, ни за деньги» и заявил, что жестоко оскорбил бы Бога и Его святого апостола Иакова Компостелльского, если бы пошел на такой обмен. Уважение к паломникам, заявил он, требует освободить их безо всяких условий.