Чтение онлайн

Обо всем этом я подробно информировал Москву, стремясь помочь повышению маневренности нашей политики. В Москву на эти телеграммы обращали внимание. А. Громыко рассылал их по так называемой большой разметке, то есть докладывал всем членам политбюро.

В тот год французы отмечали пятидесятилетие битвы на Марне. Я получил приглашение от французского президента принять в сентябре участие в торжественном мероприятии по этому случаю в Реймсе. Елисейский дворец уточнил, что поверенный в делах СССР в этой церемонии будет с протокольной точки зрения пользоваться всеми правами посла. Значение того уточнения мне станет ясно на самой церемонии. Как известно, битва на Марне 1914 года имела решающее значение для спасения казавшегося обреченным Парижа, к которому приближалась немецкая армия. Французские войска оказывали упорное сопротивление, но силы были неравными, Франция попала в критическое положение. Она обратилась с призывом к России спасти ее от катастрофы. Действительно, помощь ей могла прийти только оттуда. Требовалось расстроить замысел начальника германского генерального штаба генерала Мольтке, автора плана разгрома Франции, ядро которого состояло в захвате Парижа до того, как русская армия будет в состоянии развернуть наступление против немецких войск в Восточной Пруссии. Расчеты Мольтке были теоретически безупречны. Русская армия в момент, когда обозначилась угроза для Парижа, действительно была еще не готова к широкомасштабным действиям. Но произошло то, чего Мольтке никак не допускал, мысля строго по науке: русская армия была брошена в наступление, несмотря на то, что она не была готова к нему. И не только пошла вперед, но и сумела создать столь реальную угрозу разгрома немецких войск в Восточной Пруссии, что немецкий генштаб вынужден был снять с Марны войска, предназначенные для штурма Парижа, и экстренным порядком перебросить их для того, чтобы противостоять натиску русской армии. Цена, которую заплатила Россия за эту операцию, была неимоверно высока, но Париж устоял, и Франция была спасена от разгрома. Об этом написано много исследований. Я не стремлюсь к каким-то новым оценкам. Для моего рассказа важно, что де Голль сполна признавал роль России, и именно этим во многом объяснялось приглашение советского представителя во Франции в Реймс и отношение французского президента к нему во время самой церемонии.

В тот день — это был воскресенье — я с утра вместе с секретарем президиума Верховного Совета СССР М. П. Георгадзе вручал в городе Мобеже на севере Франции ордена и медали, которыми наша страна наградила большую группу участников французского Сопротивления. Оттуда, не дождавшись окончания официального завтрака, я на машине отправился на большой скорости в Реймс, пользуясь затишьем на дорогах Франции в момент, когда французы обедают. Дипкорпус на церемонии в Реймсе был немногочисленным — представители союзных по первой мировой войне стран: Бельгии, Англии, Югославии, как наследницы Сербии. Мне было указано первое среди них место на официальной трибуне — рядом с президентом.

Началось с небольшого военного парада, в котором приняли участие французское и английское подразделения. Де Голлю надлежало поприветствовать застывший перед трибуной строй, а затем, поднявшись на трибуну, принять парад. День стоял жаркий. Небо безоблачное. Почетные гости наслаждались тенью от натянутого над трибуной тента. Перед солдатами появился де Голль, и именно в этот момент неожиданно налетела туча и хлынул ливень. На солдат, на двух генералов, стоявших навытяжку друг перед другом, приложив руку к кепи, — того, кто рапортовал, и де Голля, слушавшего его, низвергался сплошной поток воды. Де Голль не дрогнул. Под такими же тугими струями дождя он обошел строй и поднялся на трибуну промокший до нитки. В это время дождь прекратился так же внезапно, как начался. Перед трибуной войска промаршировали под засиявшим снова солнцем.

Сразу после парада президент выразил желание переговорить со мной. Он пояснил, что счел своим долгом пригласить на церемонию представителя России, принимая во внимание союзные узы, связывавшие в те трудные времена обе страны. «Мы этого не забываем, — сказал де Голль. — Мы думали и думаем о вас. Я хочу, чтобы об этом знали в Москве».

В свете тех усилий, которые предпринимало посольство, это был положительный сигнал.

К тому же я получил и расшифровку этого сигнала. Меня посетил весьма близкий к де Голлю человек, его представитель в Москве во время войны Шмитлэн. Мы через него пытались разведать настроения де Голля насчет поездки к нам, задали ему интересовавшие нас вопросы. Теперь он принес ответ. Достаточно определенный. Де Голль, заявил он, хочет совершить такую поездку. В принципиальном плане вопрос он для себя решил. Более того, наметил и удобный для него период визита — после президентских выборов, которые должны были состояться в конце 1965 года. «Де Голль, — подчеркнул собеседник, — хочет побывать в Советском Союзе не в положении президента, заканчивающего свой срок, а в качестве президента, победившего на выборах». Перспектива прояснилась. Я проинформировал Москву, и там было решено действовать, исходя из этого ориентира.

В начале 1965 года С. Виноградов подтвердил французскому президенту приглашение посетить Советский Союз с официальным визитом, сделанное еще в 1960 году Н. Хрущевым.

В Советский Союз был приглашен также министр иностранных дел М. Кув де Мюрвиль, В начале февраля 1966 года Ж. де Бомарше пригласил меня и передал пожелание французской стороны, чтобы до визита М. Кув де Мюрвиля к нам советский министр иностранных дел А. А. Громыко посетил Францию. С этим Москва не замедлила согласиться. Стоит отметить, что министры иностранных дел двух стран ни разу не встречались несколько лет, начиная с 1962 года. Политический сдвиг в отношениях стран начинал приобретать конкретные формы. О точных сроках визита французского президента еще ничего не говорилось, но и в Москве, и в Париже утверждалось понимание, что обмен визитами министров иностранных дел был призван подготовить эту акцию.

Незадолго до прилета А. А. Громыко С. Виноградов должен был покинуть пост посла во Франции. В связи с Этим мне пришла мысль добиться награждения его орденом Почетного Легиона. Я был убежден, что в политическом отношении это хорошо вязалось бы с процессом улучшения отношений между Советским Союзом и Францией. Зная настроения С. Виноградова, я не сомневался, что ему это было бы приятно и в личном плане, но, конечно, не могло быть и речи о том, чтобы завести об этом разговор с ним самим. Вообще я не видел в таком деле советчиков ни вокруг, ни в Москве. Поэтому я отправился прямо в Елисейский дворец, вернее, в очередной раз встретился с обычным моим там собеседником — де Сен-Лежье в одном из ресторанов на Елисейских полях. Ему я и поведал замысел. Личная реакция собеседника была сразу самой положительной, с той лишь оговоркой, что инициатива такой акции должна была исходить по французским порядкам от Кэ д’Орсе и поэтому требовалось «подбросить» эту идею Кув де Мюрвилю и поработать с ним. К счастью, эти хлопоты де Сен-Лежье взял на себя. Однако он, в свою очередь, задал мне вполне естественный вопрос: уверен ли я в положительном отношении Москвы, если Париж выступит с соответствующим предложением? Дело-то было необычное. Это поставило меня в непростое положение. Я бы предпочел, чтобы Париж выступил с инициативой, не задавая мне подобных вопросов, хотя отдавал себе отчет, что хочу слишком многого. В складывавшихся обстоятельствах благоприятную реакцию в Москве можно было предполагать с большой степенью уверенности, но для того, чтобы дать ответ, необходима была полная ясность, а это требовало в Москве решения руководства. Для такого решения надо было написать в Москву телеграмму. Телеграмму же мог подписать только посол. Вот и пришлось мне, вернувшись в посольство, поведать Виноградову обо всем. Он не проронил ни слова, что я истолковал как хороший признак, и отправился писать телеграмму. Москва ответила согласием. Сергей Александрович стал кавалером ордена Почетного Легиона высшей степени. Вручил ему этот орден позже в Москве во французском посольстве Кув де Мюрвиль по случаю своего визита к нам. Напряженная программа визита не давала возможности организовать специальную церемонию. Вечером того же дня Кув де Мюрвиль, увидев меня на ужине, воскликнул:

— Смотри-ка, вот и Дубинин, — и, обернувшись к стоявшему рядом Бомарше, добавил:

— Жак, как же это мы не догадались пригласить его в посольство вместе с Виноградовым? Это же все его дела!

Хорошо, подумал я, что он не сказал «проделки».

Провожая Виноградова, президент Франции на завтраке в его честь отметил наличие «общей и расширяющейся зоны согласия и сотрудничества» в политике советского и французского правительств и подчеркнул, что народы двух стран «вдохновляет теперь необходимость сосуществования и мира». В складывавшихся тогда советско-французских отношениях президент Франции усматривал «начало успеха европейской, а тем самым и международной политики».

С. Виноградов проработал во Франции почти 12 лет, проявил себя как последовательный сторонник дружбы двух стран. Стоило это ему немалых неприятностей в Международном отделе ЦК КПСС, где идеологическим соображениям, в частности при оценке де Голля, зачастую придавалось чрезмерное значение. В самом посольстве в большое испытание превращались для него ежегодные выборы в партийный комитет, на которых число получаемых им голосов против приближалось к критической отметке, за которой могло последовать неизбрание со всеми неприятными для тех времен последствиями. И содержание его политической линии, и методы работы, в основе которых лежали широкие контакты с французскими представителями, не воспринимались многими сотрудниками посольства или, во всяком случае, были связаны с таким уровнем требований, к которому они оказывались не готовыми.

Поскольку я открыто и активно следовал той же линии поведения, доставалось порой и мне, правда, как правило, исподтишка, потому что при публичных наскоках я спуска не давал.

Так, когда прибыл новый посол В. А. Зорин, резидент, имевший, как и я, положение советника посольства, предпринял мелкую диверсию в возне за старшинство. Дело в том, что, оставляя меня временным поверенным в делах во Франции, С. Виноградов должен был официально заявить меня французскому МИДу в качестве первого советника через голову более чем десятка других советников посольства, назначенных на их должности раньше меня. Резидент, как мне было известно, протестовал и тогда, но безуспешно. Теперь же он дал указание сотруднику, ответственному за протокол, — им был замечательный молодой латыш Яундземс — поставить его фамилию в списке советников при очередной информации Кэ д’Орсе о составе посольства выше, чем мою. Амбициозность этого человека противоречила всякому здравому смыслу, но его требование было жестким, и Яундземс, разводя руками, пришел ко мне с вопросом, как ему быть. Я посоветовал все честно доложить послу, которому и надлежало утвердить соответствующую ноту в МИД Франции. В. Зорин все оставил, как было при Виноградове.

С новым послом мы никогда не были знакомы раньше, но он ценил мою работу. Особым достоинством этого было то, что внутренне он не был готов в полной мере воспринять складывавшийся в отношениях между СССР и Францией курс, но уважал защищавшиеся мною позиции, почти всегда соглашался с ними, хотя советники из-за угла порой сбивали его с толку. В контактах с французами он был суховат, не мог вести с ними бесед на французском языке даже на протокольные темы, как это делал С. Виноградов. Эти обстоятельства еще в большей степени расширили мои связи во французском обществе за счет знакомых С. Виноградова.

С. Виноградов по возвращении в Москву получил ничем не примечательное назначение заместителя начальника управления по планированию и оценкам МИДа (начальником был заместитель министра). Работа эта носила кабинетный характер, мало соответствовала опыту и склонностям Сергея Александровича. Своей настойчивой дипломатической работой он подготовил крупные события в отношениях между Советским Союзом и Францией, но остался в стороне, когда пришло время свершиться им. В значительной степени это было проявлением одной из особенностей дипломатической профессии: каждая новая волна дипломатов подвержена стремлению писать книгу как бы с чистого листа, забывая о предшественниках. В Советском Союзе к этому добавлялось еще и отсутствие традиций уважения к заслуженным деятелям государственной службы. Во Франции, например, дипломат, получивший ранг чрезвычайного и полномочного посла (таких там, правда, совсем немного), автоматически входит в число лиц, непременно приглашаемых на торжественные мероприятия государственного уровня, к которым, естественно относятся и основные протокольные мероприятия, устраиваемые от имени президента по случаю официальных визитов глав иностранных государств. Нам до этого еще расти и расти.