Чтение онлайн

Лидеры трех величайших стран, решив главный насущный вопрос, могли немного заглянуть в будущее. Рузвельт высказал заинтересованность в послевоенной оккупации части Европы американскими войсками. Географически его интересы простирались на северо-западную Германию, Норвегию и Данию. Видимо, Рузвельт полагал, что эти страны и области наиболее стабильны политически, наиболее важны стратегически и послужат плацдармом для расширения американской зоны (порты Северной Атлантики, кратчайший путь из США, возможность продвижения на уязвимый европейский юг). Рузвельт рассчитывал иметь в Европе оккупационные силы размером около миллиона человек. Сколько времени они будут там стоять, было неизвестно. Пока Рузвельт говорил об одном-двух годах. Если в Европе возникнет угроза миру, то США вышлют к ее берегам корабли и самолеты, а СССР и Англия выставят контингент сухопутных войск. Такой стиль обсуждения проблем будущего не был для Рузвельта спонтанным. Он полагал, что подобное совместное планирование рождает и укрепляет взаимное доверие. Рузвельт желал выглядеть надежным союзником. (И очевидно, что он добился своего.)

Позднее Рузвельт объяснял Ф. Перкинс, что он остановился на территории советского посольства в Тегеране именно желая возбудить "их доверие", утвердить "их уверенность" в американском союзнике. Не может пройти незамеченным и то обстоятельство, что Рузвельт демонстративно принимал сторону Сталина в его спорах с Черчиллем. В то же время он увещевал Черчилля: "Именно потому, что русские - простые люди, было бы ошибкой полагать, что они слепы и не видят того, что находится перед их глазами".

Речь шла о том, что русские, разумеется, замечают все оговорки, направленные на затягивание открытия "второго фронта". Видя Сталина мрачным, Рузвельт начинал проходиться по поводу Черчилля, его сигар, его привычек. "Уинстон стал красным, и чем больше он становился таковым, тем больше Сталин смеялся. Наконец, Сталин разразился глубоким и глухим смехом, и впервые за три дня я увидел свет, - так рассказывал президент о тегеранской встрече Ф. Перкинс.
– ...В этот день он смеялся и подошел ко мне и пожал мне руку. С этого времени мы наладили личные отношения. Лед тронулся..."

На вечернем заседании первого дня (чем, собственно, и был ужин "большой тройки" в американской резиденции) Рузвельт и Сталин солидарно осудили прогнивший политический строй Франции. Рузвельт сказал, что следовало бы запретить вхождение в будущее французское правительство любого лица старше сорока лет. Сталин показал всем присутствующим, что германская проблема беспокоит СССР более всего и здесь должно быть найдено надежное решение. Возникло недоразумение, когда Рузвельт предложил международную опеку над выходом Германии к Балтийскому морю: Сталин понял так, что американцы хотят опеки над балтийскими государствами, и категорически возразил. Чтобы пятно непонимания не омрачило общий ход дискуссий, в процессе которых президент хотел добиться рабочего контакта с СССР, Рузвельт предложил перерыв - была уже глубокая ночь. Это желание Рузвельта наводило на Черчилля черную меланхолию. Уже тогда начал зарождаться миф об "уставшем" президенте. Что это было не так, показало следующее утро, когда Рузвельт, очевидно для всех, находился в своей лучшей боевой форме.

В это утро Черчилль попытался укрепить "западный фронт" - он послал Рузвельту приглашение позавтракать вместе. С точки зрения Рузвельта, это было бы одиозной демонстрацией западного сговора перед самыми существенными переговорами с советской стороной, и он категорически отказался. Более того, после завтрака Рузвельт уединился именно со Сталиным и Молотовым.

Эта беседа Рузвельта со Сталиным на второй день конференции была, пожалуй, самым важным эпизодом встречи в верхах. Президент поднял вопрос о создании всемирной организации. В нее вошли бы тридцать пять - сорок государств, которые периодически собирались в разных местах и вырабатывали бы рекомендации. Исполнительный комитет, в который входили бы четыре великих державы, решал все вопросы, кроме военных. И лишь "четыре полисмена" имели бы полномочия "воздействовать немедленно на любую угрозу миру". Не маскируя свои суждения, Сталин высказался по поводу тех пунктов плана президента, которые казались ему сомнительными. Открытое выделение четырех гегемонов исторического развития не понравится всему остальному миру. Сталин говорил, что европейские нации, для которых эта идея означает утрату ими положения центра мирового влияния, сразу же выступят против.

Чтобы заставить Западную Европу принять своего рода "опеку" четырех великих держав, американцам придется держать здесь войска. На этот счет есть сомнения, американский конгресс, как и прежде, может похоронить эту идею. (В этом месте Рузвельт нашел нужным согласиться: да, его схема, пожалуй, потребует наличия американских войск в Европе, а убедить американский конгресс в этом будет непросто.) Что касается Китая, то, с его точки зрения, американцы выдают желаемое за действительное. Китай еще слишком слаб, нецентрализован, экономически зависим и мировая роль может оказаться для него не по силам. Рузвельт не согласился с такими суждениями о Китае. Видимо, общая схема была ему дорога. И в описываемых беседах он старался показать, что исходит из чистого реализма: "Китай представляет собой нацию в 400 миллионов человек, и лучше иметь ее другом, чем потенциальным источником несчастий".

Рузвельт полагал, что западноевропейские "великие" страны потеряют свои колонии и после войны станут тем, чем они являются - средними по величине индустриальными государствами. Президент настолько был уверен в их упадке, что осенью 1943 года он не имел желания военными силами утвердиться в прежнем центре мирового могущества. В Тегеране Рузвельт сказал Сталину, что США "очень бы не хотели" поддерживать военное присутствие в послевоенной Европе. Сомнения и опасения Рузвельта вызывала лишь Франция, и он откровенно говорил о том, что Соединенным Штатам "наверное, определенно придется держать несколько дивизий во Франции".

Сталин заявил, что малые страны будут противиться руководству больших. Европейские государства, к примеру, воспротивятся контролю над их делами китайцев. Не лучше ли создать региональные комитеты? Рузвельт выразил скептическое отношение к такому раздроблению - оно могло привести к возникновению региональных блоков. Выходом является лишь всемирная организация. При этом Рузвельт был предельно обходителен и не подталкивал партнера к изменению взглядов. В последний день конференции он сказал Сталину, что все соображения относительно всемирной организации являются сугубо предварительными и подлежат дальнейшему обсуждению. И тогда же Сталин ответил, что идея всемирной организации кажется ему привлекательней, чем региональное группирование.

В чем Сталин твердо стоял на своем - так это в том, что против возможности агрессии со стороны Германии и Японии в будущем следует создать эффективные контрольные механизмы. В этом Рузвельт полностью поддержал своего советского собеседника. Рузвельт предложил, чтобы части старых колониальных империй - Индокитай и Новая Каледония, представляющая угрозу Австралии, а также Дакар, который, "будучи в ненадежных руках, представляет угрозу Америке", были взяты под опеку.

Стараясь показать свое внимание к моментам, беспокоящим Советский Союз, Рузвельт предложил взять места входа в Балтийское море "под некую форму опеки, возможно международного характера, поблизости от Кильского канала, для того, чтобы обеспечить мореплавание по всем направлениям". Во время общей дискуссии, когда Черчилль в одном из своих пассажей выразил надежду "увидеть русский флот, как военный, так и торговый, на всех морях мира", Рузвельт еще раз обратился к идее интернационализации ключевых пунктов Балтийского моря. Он предложил превратить старые ганзейские города - Гамбург, Бремен и Любек, как и Кильский канал, в свободную зону. На Дальнем Востоке Рузвельт предложил сделать международным порт Дайрен (Дальний) и даже сказал, что китайцы не будут против этого возражать. Черчилль подвел итог: "Нации, которые будут править миром после войны, должны быть удовлетворены и не иметь территориальных или других амбиций... Опасны голодные и амбициозные страны, ведущие же страны мира должны занять позиции богатых и счастливых".

Как бы ни разнились взгляды Рузвельта и Сталина, но по двум главным вопросам (Западная Европа и Китай) они были ближе друг к другу, чем к позиции Черчилля. И это обусловило определенное отчуждение американцев и англичан, сближение СССР и США на антианглийской платформе. Особенно отчетливо это проявилось на третий день конференции. Именно тогда, 30 ноября 1943 года - в день рождения Черчилля, - стало ясно, что две великие новые силы пришли на смену старым европейским державам. В словесных схватках Рузвельта и Сталина по поводу второго фронта, наказания германских военных преступников все больше ощущалось сближение американской и советской позиций. Черчилль прятал за очками лихорадочный блеск глаз, он пускался в пространные словесные экскурсы, он демонстрировал неутомимость и красноречие, он прибег к церемониальным зрелищам, передав Сталину от короля Георга VI "меч Сталинграда". Интуиция говорила ему, что за столом происходит могучее дипломатическое смещение сил, СССР и США постепенно занимают единые позиции по основным мировым вопросам.

На вечере, посвященном шестидесятидевятилетию Черчилля, Сталин предложил тост за производимое американцами оружие, за их самолеты, без которых "война была бы проиграна". Рузвельт в два часа ночи попросил права провозгласить последний тост: "Мы убедились здесь, в Тегеране, что различные идеалы наших наций могут гармонично сосуществовать, увлекая нас к общему благу". На следующий день Рузвельт заговорил с англичанами незнакомым до сих пор тоном. "Уинстон сегодня капризен, он встал не с той ноги". Президент прошелся по привычкам Черчилля, а к Сталину обратился "дядюшка Джо". Англичане с трудом переносили этот новый климат в переговорах.