Чтение онлайн

1. Рассматриваемая проблема не выходит за рамки наших экономических, технических и финансовых возможностей.

2. Ситуация, которая может сложиться в случае, если мы не предпримем такой акции, пойдет наверняка на пользу нашим политическим противникам.

3. С другой стороны, если мы предпримем такую акцию, то есть все основания полагать, что ее положительные результаты не ограничатся пределами только одной Греции.

Вместе с тем я подчеркнул, что эти соображения не обязательно касаются других регионов. Сомнения в этом плане вызывал, например, Китай. И коль скоро это так, то зачем заявлять, что единственным доказательством и критерием необходимости нашего вмешательства было наличие угрозы «захвата власти вооруженным меньшинством населения или давления извне»?

Если бы я рассматривал послание Трумэна сегодня, то к перечню требований я отнес бы обязательное согласие и способность народа страны, которой угрожают, принять и опереться на предлагаемую помощь при отражении прямой и косвенной агрессии, а не сидеть сложа руки и не возлагать тем более ведение самой борьбы на нас. В тексте послания следовало бы подчеркнуть, что мы намеревались защитить в Греции демократический характер институтов страны. В последующие годы мы считали необходимым помогать целому ряду режимов, которые вряд ли подходят под квалификацию истинно демократических. Было бы глупо полагать, что они целиком соответствовали названному выше критерию. Подобные упущения лишь подкрепляют мое критическое отношение к языку послания, вольно его трактовавшему.

В своих опасениях я был не одинок. Ачесон, например, попытался разъяснить членам конгресса, что сказанное президентом является, по сути дела, незаполненным бланком. А на заседании сенатского комитета по иностранным делам 24 марта 1947 года он заявил: наша готовность оказывать помощь другим странам не означает, что она будет такой же, как это предусмотрено для Греции.

«Любой запрос иностранного государства об оказании ему помощи, – пояснил он в своем выступлении, – должен рассматриваться в соответствии со сложившейся там реальной обстановкой». И нам придется выяснить, действительно ли эта страна нуждается в помощи, совпадает ли ее запрос с американской внешней политикой, является ли он искренним и насколько эффективной окажется помощь Соединенных Штатов в решении проблем, вставших перед страной. Поэтому я не могу сказать с уверенностью, что наше правительство сочтет необходимым обязательно помогать какой-то другой стране, оказавшейся в ситуации, похожей на греческую.

Тем не менее недостатки, о которых упоминалось, исправлены не были. В течение двух последовавших декад среди большинства членов правительства преобладало мнение, что страны, обратившиеся к Америке за помощью, должны доказать, что им действительно угрожает коммунистическая опасность. А поскольку почти в каждой стране имелись пусть даже немногочисленные коммунистические партии, подобное утверждение могло завести нас слишком далеко. С течением времени отношение не только правительства, но и народа к упомянутому утверждению практически не изменилось. В 1960-х годах события в Юго-Восточной Азии показали реальное наличие коммунистической угрозы, вызвавшей ответную реакцию американцев, связанную с ужасными последствиями, которые мы в 1947 году себе даже не представляли.

Во многих случаях как до, так и после эпизодов, связанных с Грецией и Турцией, меня поражала та антипатия американцев, с которой они принимали решения по специфическим проблемам, и их постоянное стремление к выработке универсальных формулировок или принятию доктрин, призванных прикрыть и оправдать некие конкретные действия. Нам, естественно, не нравится дискриминация, но мы стремимся установить такие общие нормы, при обращении к которым даже не требуется индивидуального решения. Оно принимается автоматически в зависимости от того, в какой степени те или иные обстоятельства соответствуют этим нормам. Мы предпочитаем придать общий смысл решениям, считая, что они подойдут и к различным мелким и ограниченным случаям. Нам было недостаточно того, что обстоятельства потребовали нашего вступления в Первую мировую войну, понадобились (видите ли) специфические причины для этого: наше военное участие преследовало цель сделать мир (и не менее того) «безопасным для демократии». И во Вторую мировую войну нападение на нас японцев в Перл-Харборе и даже объявление нам войны японским и германским правительствами побудили нас сначала разработать Атлантическую хартию, прежде чем приступить к военным действиям. Нечто подобное произошло и в послевоенный период, когда многие американцы просто разделили мир на компоненты коммунистического и «свободного» мира, чтобы избежать специфической идентификации каждой отдельной страны в обоих лагерях, и подобрать общие формулировки для определения отношений с ними. В этой связи мне представляется, что периодические пререкания и споры в конгрессе, связанные с ежегодными биллями по оказанию помощи и решением вопроса, стоит ли продолжать помогать тем или иным странам, а также о формах помощи и отношению к странам «коммунистическим» и в которых «отмечаются признаки тайного сговора с коммунистами», преследовали цель определения категории этих государств и нахождения единообразного подхода к отношениям с ними. Конгрессменам редко приходила мысль, что президент и госсекретарь также могли бы поломать свои головы над решением этих проблем.

Ныне я не могу сказать с полной уверенностью, где находятся истоки непременного стремления американцев к универсализации и обобщениям. Полагаю, это является отражением того обстоятельства, что мы, как народ, подчинены правительству установленными законами, а не свободой исполнительных действий. Законы же представляют собой обобщенные нормы, и конгресс, привыкший руководствоваться ими внутри страны, переносит эту практику и на международную политику. Конгрессмены и сенаторы, неспособные к контролю за исполнением решений по текущим вопросам, как мне кажется, стремятся принять обобщенные требования и положения, чтобы не допустить свободы действий.

Каковы, однако, бы ни были истоки этой тенденции, она действует. И вносит большую путаницу в вопросы понимания общественностью международных проблем. Она не только сковывает, но и нарушает процесс принятия решений. Возникающие вопросы, подчас вообще не относящиеся к делу, рассматриваются на основе имеющихся критериев лишь частично. В результате во многих случаях происходит тенденциозная дискриминация мнений и взглядов, а язык принимаемых документов не носит благоразумного характера, ожидаемого от великой державы.

28 апреля 1947 года госсекретарь Маршалл возвратился из Москвы, где принимал участие в заседании европейского совета министров иностранных дел, на котором обсуждался вопрос о бедственном положении Западной Европы. Возрождения ее экономики, как ожидалось, не произошло, и налицо была экономическая дезинтеграция. В результате переговоров с русскими он понял, что план решения европейских проблем в сотрудничестве с Россией оказался, по сути, фикцией. Стало очевидным, что советские лидеры видели причину падения экономики западноевропейских стран в чем угодно, но только не в коммунистическом руководстве. Генерал пришел к выводу, что любая акция в рамках «сотрудничества» великих держав в деле укрепления экономики Западной Европы была бы на руку коммунистам. Мы и так долго мешкали, и время проходило бесцельно.

«Пациенту становится все хуже, – выступил он по радио в обращении к нации в день своего возвращения, – потому что доктора слишком осторожничают и медлят».

На следующий день он вызвал меня к себе. Мне не придется заканчивать этот год в военном колледже, как я планировал, сказал он мне. Я должен безотлагательно возглавить группу (бюро) политического планирования Госдепартамента. Европа находится в беде, поэтому надо срочно что-то делать. Если мы не проявим инициативы, это сделают другие. Члены конгресса начнут наверняка вынашивать свои планы и идеи о том, что необходимо сделать для Европы. Тогда ему придется лишь обороняться, а этого он хотел по возможности избежать. Он пожелал, чтобы я немедленно сформировал группу и занялся этой проблемой. Времени у меня было мало (я не помню точно, десять дней или две недели) на выработку рекомендаций, которых он требовал от меня. Прощаясь со мной, он добавил в присущем ему духе (что отмечали многие историки): «Избегайте рутины и обыденщины».

Суть концепции плана Маршалла хорошо и детально изложена в книге упоминавшегося мной Джонса, поэтому я не стану ее пересказывать. Остановлюсь только в общих чертах на моем непосредственном участии в его разработке.

Распоряжение генерала Маршалла поставило меня в затруднительное положение. Ведь группы как таковой еще не существовало. Три человека, которых я хотел включить в ее состав, проживали за пределами Вашингтона, и я тут же вступил с ними в переговоры. К тому же необходимо было провести несколько уже запланированных лекций, от которых мне отказываться не хотелось. К этому времени уже закончилось строительство нового здания Госдепартамента, куда начали переселяться его сотрудники. И мне пришлось заниматься оборудованием отведенного группе помещения.

Вместе с собранными в спешке сотрудниками я должен был просмотреть все имевшиеся материалы по европейской экономике в их совокупности, отобрать предложения для использования, затем составить проект рекомендаций для госсекретаря, подготовиться к защите предлагаемых мер («критиканов» в правительственных кругах было предостаточно) и отражению наскоков со стороны лиц, не терпящих вмешательства человека, вторгшегося в их бюрократические сферы и прерогативы.

Группа окончательно сформировалась 5 мая 1947 года. В соответствии с распоряжением по департаменту на нее возлагались следующие основные задачи: