Див
Шрифт:
Виктор Ильич обогнул напольную вазу с розовыми фламинго с воткнутой в неё огромной хрустальной розой и подошёл к витражному окну. Периферийное зрение засекло движение слева. Он резко повернулся… и облегченно выдохнул: зеркало, высокое, узкое и обрамлённое в богатый багет. Виктор Ильич приблизился к нему. То, что носом кровь – чепуха, а вот то, что он сед, как лунь…
– Боже правый! – Виктор Ильич, не доверяя глазам, провёл пальцами по волосам, потом по небритому лицу. Глаза не обманывали: штрихи морщин стали резче. Несколько минут борьбы за приз стоили порядка десяти лет. Если ни больше.
– Приз! – вспомнил о щепке Виктор Ильич. Руки были пусты. – Где?!
Взгляд забегал по паркету. Виктор Ильич грохнулся на колени и зашарил руками, не доверяя зрению. Он ползал по полу, будто потерял последний алтын. Дополз до двери и аккурат под выключателем искомый предмет воткнулся в тот же палец, которым и был отковырнут. Щепка отомстила за себя. Виктор Ильич облокотился о стену и поднёс палец с торчащей щепкой к лицу. Лицо исказилась от злобы. Он выдернул занозу (из ранки выступила капелька крови)… и бережно, как драгоценность, убрал щепку во внутренний карман пиджака. Сунув пораненный палец в рот, он долго сидел, не шевелясь. Возможно, задремал, но не уверен. Как не был уверен в том, что из комнаты безопасно выходить.
В витраже забрезжил свет, и цветные фигурки показались на белоснежном широком откосе окна. Дольше высиживать нелепо, и Виктор Ильич, не поднимаясь, приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Что он мог увидеть, кроме окна с одной стороны и лееров винтовой лестницы – с другой?
Что он ожидал увидеть?
Виктор Ильич сам хотел бы знать.
Он поднялся с пола и вышел в коридор. Необходимо вернуться в кабинет-студию, нельзя оставлять разгром. Что-то или кого-то он в кабинете-студии растревожил, и идти туда сравнимо с неминуемой встречей с бичом…
…Смотритель подкатил стул к столу. Обстановка вроде спокойна. Осталось подобрать перочинный ножичек. Он присел и заглянул под стол. Ножичка под столом не оказалось. Виктор Ильич лёг и внимательно осмотрел пол. Ножичка нет. Для верности смотритель ощупал карманы костюма, но он точно знал, что ножичек после бегства остался в кабинете.
– И где он? – Виктор Ильич почувствовал себя Машей-растеряшей.
Время неумолимо сокращалось, нужно что-то решать.
«Если я его не вижу, значит, его не увидят и посетители… или же ножичка здесь попросту нет», – решил Виктор Ильич и поднялся. Забрав исписанные листки и положив на стол чистые, он покинул кабинет.
В своей квартирке на цокольном этаже Виктор Ильич снял трубку телефона и набрал номер.
– Здравствуй. Это я, – сказал он матери погибшего писателя. – Нужно встретиться.
Саша Клинов был ранним ребёнком, незапланированным. Мать родила его в восемнадцать. Для молодых людей неожиданное известие о беременности не стало чем-то выбивающим из колеи. Володя Клинов, не раздумывая, предложил Надежде руку и сердце. Они поженились. Витя стал свидетелем на свадьбе. Но, в отличие от молодожёнов, Виктора внезапная жизненная пертурбация ввела в депрессию, кульминацией которой стал академический отпуск и призыв в армию… А вот неожиданная, в двадцать три года, смерть (часто ли бывает смерть ожидаемой?) единственного сына просто вышибла семью Клиновых из пресловутой колеи. Отец Саши схлопотал первый инфаркт, а Надежда Олеговна едва не наложила на себя руки. Но, слава Богу, слабости не поддалась, сделала усилие и продолжила жить. Она всегда была эффектной женщиной, и решила, что останется такой ради памяти сына. Показывать горе на людях не в её правилах. За стойкость (ну, конечно, не только за неё) Виктор Ильич любил Надежду Олеговну. Для него она являлась психологическим якорем. Когда что-то в его жизни шло вразнос, он всегда находил в Надежде поддержку, опору, мудрого советчика. Иногда ему было достаточно просто побыть рядом (благо, что Володя это понимал и не ревновал, по крайней мере, не подавал виду). И когда погиб Саша, Виктор Ильич тоже был рядом. Кто-то должен был заняться организацией похорон, поминок. Кому-то надо было общаться с прессой, отвечать на бесконечные звонки, разгребать почту (как бумажную, так и электронную), решать юридические вопросы и прочая, прочая, прочая. Этим занимался он. А ещё он исполнял роль якоря. Стал тем самым якорем, каким была для него Надя. Володя, лёжа в больнице, не мог ничем помочь жене. И Виктор Ильич ощутил на себе какая это непростая задача – быть якорем для кого-то двадцать четыре часа в сутки. Даже для самого близкого человека. Только люди, способные быть якорем друг для друга, создают поистине счастливые семьи. И Клиновы были счастливы. Были.
«А была бы счастлива Надя с ним, с Витей?» – вопрос из разряда риторических, он всегда вплывал, когда мысли слишком долго концентрировались вокруг Надежды. Надежды Олеговны.
Стало тоскливо. Виктор Ильич обхватил себя руками и присел на тахту. Он завидовал её мужу, и зависть мешала дружбе мужчин. По правде сказать, их дружба закончилась тогда, в холодную ночь Нового года, когда Володя ушёл под ручку с Надей. Но ради неё Виктор Ильич сохранил с Володей отношения, пусть и понизил их до приятельских.
Завтра он летит в Москву. Удовольствие, конечно, не из дешёвых, зато завтра он увидит её. Попахивает мазохизмом, – да что там: смердит давно! – но любой повод встретиться с Надей всегда вызывал в нём бурю эмоций. Противоречивых эмоций. Наверное, нет ничего безрассуднее, чем продолжать любить женщину, которая никогда не даст повода для ревности своему мужу. Может, поэтому он и продолжал её любить. Если бы она предала семейные ценности, то он бы её презирал. И не смог бы общаться. Тем более любить. Парадоксальный мазохизм.
Виктор Ильич достал из шкафа бежевое кепи, спрятал под ним седину и пошёл наверх. Пора открывать музей.
Сдав вахту охране, смотритель вышел из музея с намерением выяснить, из какой породы дерева сделан стол Александра Клинова.
Невероятно, но столяры с твёрдой уверенностью, как один, заверили, что щепка по структуре волокон – бузиновая! И столяры, узнав, что щепка отколота от стола, смотрели на Виктора Ильича, как на чудилу.
– Бузина годна разве что для мундштуков к курительным трубкам, – сказал бригадир столяров. – У неё слишком мягкая сердцевина.
Как же тогда возможно из бузины сотворить стол?
Когда смотритель снова остался один в музее, он прямиком направился в квартирку, где включил компьютер, влез в Интернет и задал в поисковике слово «бузина». Компьютер вывел на монитор ряд ссылок. Виктор Ильич выбрал из него «Словарь языческой мифологии».
– Бузина – воплощение и вместилище демона мрака Дива, – прочитал смотритель. – В западной Украине верили, что бузину «насадил чёрт» и якобы на ней повесили Иуду. Бузину считали проклятым деревом. От бузины болит голова. Однако ветки бузины использовались в качестве универсального оберега…
– Всё это бред какой-то, – констатировал Виктор Ильич, выключил компьютер и поднялся в кабинет-студию.
12
Кто как трактует ту историю, а истину не ведает никто. Из века в век Историю умельцы переписывают на лад царствующих особ так, что небылицы былью становились, а быль коверкалась до неузнаваемости. Так было прежде, так будет впредь.
Об Иоанне Четвёртом Рюриковиче рассказано немало, ведь чем загадочнее личность, тем более окутана она легендами и тайнами. И грозным, говорят, он слыл лишь потому, что был в душе труслив и мелочен. А кто-то говорит, что с детства с чернокнижниками знался и тронулся умом, когда прознал о смысле Мирозданья. Кому тут верить? Может, каждый в чём-то прав? Может – не прав? Но что уж лезть в такие дебри, когда историки расходятся даже в том, во что желал сыграть пред смертью царь!
Астрологи-волхвы предсказали точный день смерти царя. Царь верил им, но и боялся верить. Однако к смерти подготовиться решил. И перепрятал с помощью знатоков подземелий свою колдовскую библиотеку и кое-что ещё, о чём не догадывались даже самые прозорливые. То был небольшой сундук, выдолбленный из осины, сплошь обитый воронёным железом и опечатанный сургучом вместо замка. Но никто не набрался храбрости сорвать печать и приоткрыть тайну сундука. У тех, кому выпало нести сундук, рвались сухожилия, но страх перед гневом грозного царя заставлял нести непосильную ношу до конца. Всё было неспроста, и знатоки подземелий чуяли витавшее в воздухе чародейство и знали наперёд, что сундук закреплён царским проклятьем. Но даже если бы нашёлся смельчак, готовый сорвать сургуч, ему бы не позволил это сделать посланный с «пещерниками» бородатый карлик (один из тех волхвов, что жили и кормились в Кремле, предсказывая чудеса, знамения и болезни государя), молчун и свистун, прозванный Чудином белоглазым.