Чтение онлайн

– Я – к вам на практику, – сообщил Паша на всякий случай матерому речнику. Он не успел выяснить, что Чингачгук ответит на это: «Практичнее видали», – или что? Услышал позади себя:

– Ты уже здесь?

Он обернулся и увидел бугра вместе с Артемом.

– Я – здесь, – подтвердил Паша, начавший потихоньку привыкать к тому, что начальник не склонен доверять своим глазам, любит переспрашивать.

– Ну, пойдем, – сказал бугор, шагая на сходни. – Уйди отсюда, Дружок! – приказал он собаке. Однако пес не уходил, а радостно вертелся вокруг прибывших теплотехников. Друг за другом они проследовали на судно. Первым – пузатый бугор, за ним – низкорослый «юродивый» очкарик-Артем, за Артемом пес вернулся на свой охраняемый объект, не препятствуя, впрочем, и Паше проследовать за собой. Паша ждал, раздастся ли команда «свистать всех наверх!» или они так, по-тихому, отчалят?

Тимофей Сергеевич по-хозяйски прошествовал в светлую, застекленную с трех сторон кают-компанию, расположенную в носовой части судна, плюхнул свой пузатый (под стать себе) портфель на стол. Артем свой чемодан, видимо, с инструментами, аккуратно поставил на пол. Паша свою «мыльницу» и рюкзак пристроил на лавку.

К ним вышел крепкий черноглазый мужчина выше среднего роста.

– Знакомьтесь. Капитан, Василий Викторович Вересков.

– Здравствуйте, – приветствовал Паша капитана, расправляя плечи, вытягиваясь вровень с ним.

– Здорово, – сдержанно приветствовал Павла капитан, протягивая руку. Рукопожатие было крепким.

Василий Викторович сразу понравился Паше. Настоящий мужик – умный, немногословный, знающий свое дело и, наверняка, отважный. Иных в капитаны не берут. А если случайно просачиваются, то долго не живут, – тонут, либо погибают среди акул, отчаянно моргая глазами.

Тимофей и капитан на некоторое время углубились в обсуждение предстоящего плавания. В общем-то, говорил больше «Сергеич», как называл его капитан, сам же он лишь иногда вставлял пару замечаний да кивал в знак того, что понимает. Паше показалось, что Василию Викторовичу вовсе не требуется так разжевывать, как это делал «буквоед» Тузьев. Наконец диспозицию выработали.

– Пойдем теперь в рубку, я тебя старпому представлю, – сказал Паше бугор. Поднялись по лесенке в рубку.

Старпом – светловолосый, невысокий мужчина – вероятно, когда-то занимался спортом, потом бросил и пошел раздаваться вширь. Мускулатура у него, видимо, еще имелась, но жиры местами так выпирали, что колыхались словно тесто. Тем не менее он производил впечатление здорового, хорошо себя чувствующего человека. В губах его дымилась цигарка.

– Сергей Вадимович Бурляев, старший помощник, – представил Паше толстяка бугор. – Это Павел, практикант, – пояснил он старпому.

– Здорово, – не выпуская изо рта сигареты, протянул руку старпом. Паша не стал ему говорить, мол, видал здоровее, поскольку старпом наверняка догадался бы, что это плагиат, а Пашу счел молодым нахалом.

– Ну вот, – заключил Тузьев, – Антона Петровича Баранова ты видел на палубе. С поварихой, Верой Никитичной Барановой, познакомишься на камбузе. Кстати, обед – в двенадцать.

Вспомнив внешний вид Антона Петровича Баранова, возраст которого приближался к пенсионному, Паша догадался, что Вера Никитична вряд ли его мама. Скорее всего, супруга.

Таким образом, выяснилось, что «танкистов» действительно четверо. Плюс три человека теплопартии. Итого, семеро в лодке, не считая собаки.

– Артем, покажи ему его каюту и камбуз, – попросил бугор «юродивого» помощника, когда они с Пашей вернулись в кают-компанию.

– Пойдем, – спокойно сказал Артем, ничуть не обременяясь ролью стюарда.

Каюта очень понравилась практиканту. Она была небольшой, но имела все необходимое: письменный стол, стул, настольную лампу, кровать, одежный шкаф и даже зеркало. Видимо, на тот случай, если Паша вместо морской болезни, как все, подцепит в плавании нарциссизм, которым по счастью, никогда не страдал, работая больше над закреплением комплекса собственной неполноценности.

– Располагайся, – сказал Артем и удалился. Он производил на Павла двоякое впечатление. С одной стороны, нормальный, вроде, парень, рыбу ловит. С другой, – бороденка эта неухоженная, как у семинариста! Сбрил бы ее, или хотя бы подстриг, если она для него является символом какого-нибудь обета, как для кубинского партизана.

«Расположиться» Паше было недолго. Вытряхнуть шмотки из рюкзака, развесить рубашки, брюки на плечиках. «Мыльницу» он положил пока на стол. Занавеску на большом окне на треть отдернул, стало светлее, лучше.

Послышался голос с палубы, возможно Баранова. Кажется, он кого-то приветствовал более эмоционально, нежели теплопартию. Затем послышались шаги по палубе, цоканье каблуков, и на секунду в освобожденном от занавески уголке окна мелькнул девичий профиль. Паша подумал, у него глюки. Ему показалось, что прошла… Она! Нет, не выпускающий редактор газеты «Волга широкая», это его меньше удивило бы, а … Она! Его «королева красоты» из института.

Конечно, это было невозможно. Когда он увидит девушку, так сказать, целиком, выяснится, что она толстуха с ногами – кеглями и анфас ничуть не похожа на Пашину мечту. Станет смешно, когда он узнает, кого принял за Нее.

Однако одно оставалось бесспорным. На катере появилась еще какая-то девушка. Вряд ли это повариха, ту старпом назвал по имени-отчеству, а эта – молодая.

Скучать до обеда Паше не дали. Пришел бугор, звать на учебу. «Вот оно, началось, – подумал Павельев, – «производство».

Артем раскрыл «волшебный» чемодан, Паше был продемонстрирован прибор под названием «индикатор марки такой-то». Павельев услышал свист в другом своем ухе. Это из него вылетела марка индикатора, которая перед тем в одно его ухо влетела.

– Твоя задача, – объяснил бугор, – индицировать дизель. Накрутить прибор на индикаторный кран, снять диаграмму-«гребенку», которую, затем, подколоть к отчету. Вот бланк. Ясно?

– Угу, – кивнул Павельев. Только что полученные знания сразу отложились в его голове в виде незамысловатой частушки: «Индицируй, бабка, индицируй, Любка, индицируй, ты, моя, сизая голубка!»

«Учись! – нацеливала Павла его мама, – а то пойдешь бычкам хвосты крутить!»

Паша по мере сил учился, и теперь станет крутить гайки. Уверенности в том, что это лучше, чем хвосты, не было.

Лев Раскатов ничего не кончал, дошел до звания корреспондента, фотографии которого принимают в центральные издания, своим умом и опытом. С ним солидарен поэт Маяковский, в честь которого переименовали улицу Рождественскую: «Я волком бы выгрыз бюрократизм, к мандатам почтения нету». Корочки не главное. Город «Нижний Новгород» теперь называется «Горький» также в честь писателя-самоучки. Будь воля Павельева, он прямо сейчас и катеру теплопартии, вместо абстрактного «Т-34», дал живое поэтическое имя. Например, «Максим Танк».