Чтение онлайн

встала. Чтоб нам всем здесь обуглиться, если она не топчется сейчас

тряпочными босоножками по раскрытому тому Тургенева. Библиотеку мы

всю такую привезли, классическую.

В

душном

сарае

Славка

раскрывает

блокнот

и

начинает

политинформацию. Докладчик он опытный, поэтому начинает с погоды в

Москве, победы «Спартака»— чтобы овладеть вниманием. Мы тоже можем

с ним кое-чем поделиться — насчет Пономаревой, например. Но вдруг он

взовьется? Слушать зарубежную программу, конечно, не преступление, но

говорить об этом не принято — как о дырявом носке. Никто ведь не

выставляет эту дыру, а у кого ее нет? Может, и Славка слушает. Но лучше

его не испытывать, мы. и так должники, нас теперь всякий обидеть может.

Управляющий наверняка успел нажаловаться, и речь про сачков у Славки

уже готова.

В Москве идут дожди. А у нас в сарае такая духота, что мы стоим

мокрые, как мыши. Это когда кот поймает, мышь, обмусолит и отойдет

полюбоваться, а она лежит полудохлая — вот мы сейчас такие. А Славка

сгорел — ежится, плечи под белой рубашкой ходят ходуном и руки, как

ошпаренные. Где его так угораздило? У нас он только раз за лопату взялся и

сразу отложил — тут мигом без авторитета останешься. Наверное, с

девчонками на сене упражнялся. Теперь будет нас корить: «В то время как

наши замечательные девушки ежедневно перевыполняют нормы...» Знаем,

какие у них нормы. Они там, как на пляже, загорают. Вот он и решил не

отстать. Это только дуреха Эмка думает, что он в ее честь белую рубаху

надел, а он с девицами на солнышке валялся и сгорел.

— А теперь главное, — говорит Славка и сдвигает брови.

Будет бенц. Это даже неинтересно. Я уже прикинул, что можно продать,

чтобы расплатиться. В крайнем случае дам домой телеграмму, хотя это и

стыдно. Сколько можно нас обличать!

Но Славка, оказывается, все еще пересказывает газеты. Теперь про то,

что в ФРГ принят закон о воинской обязанности, левые силы негодуют, в

Европе снова возникает военная опасность... Наконец Славка кончает.

Правильно! У нас уже обеденный перерыв.

— Ну, — говорит Славка, — какие будут мнения?

Мы молчим. Какие могут быть мнения, если обед уже, а он не приступал

к нотации?

— Скорее, товарищи! Сами себя задерживаете.

Он что, шутит? А нотация? Неужели сегодня пронесет?

— Есть предложение, — это Шмунин пускает пробный шар, — послать

протест в бундестаг.

— Так, — Славка кивает, — какие еще мнения?

— Поручить штабу подготовить.

— Кто за? —спрашивает Славка,

Мы поднимаем руки. Обошлось.

...Пропахшая полынью степь заглядывает в дверной проем. Небо над ней

выцветшее, как застиранная майка. Они вместе навалились на наш сарай, и

жар, как толстый язык, ворочается в дверях. У нас послеобеденный отдых. Я

мыкаюсь в вязкой дремоте, сои не идет. А что еще придумаешь в такую

жару? Даже кузнечики не трещат — уморились.

— Ну и что? — вдруг раздается голос Бунина, и я понимаю, что уже

давно слышу, как они спорят, но этот разговор до сих пор катился мимо

меня.— Ну и что? —еще громче спрашивает Бунин.— Коммунизм как

экономическая формация — это прежде всего изобилие материальных благ.

А эту производительность способен дать только автомат, а также человек,

участвующий в производстве на правах автомата. Конечно, будут личности,

изыскатели новых путей, но масса — автоматы. Иначе коммунизм сам себя

не прокормит. Не может существовать общество, состоящее из одних лич-

ностей— слишком дорого-с!

Нашли время философствовать. Тут бы не свариться заживо, а они

судьбой человечества занялись. Всегда их не вовремя разбирает. В ту

первую ночь, когда Яков Порфирьевич мотался за пятнадцать километров в

аптеку, они устроили семинар по Бунину. Клички так и остались — Бунин и

Шмунин. Если мы здесь с полгода поживем, они собственные фамилии

забудут.

— Ерунда! — не сдается Шмунин. — Пусть на производстве человек

будет автоматом! Пусть! Но ведь это только четыре часа. А остальное время

он свободен. Разве он не может употреблять его так, чтобы развиваться как

личность. Общественная жизнь, искусство...

— Бред! — презрительно обрывает Бунин. — Откуда там общественная

жизнь? Чем она будет питаться в бесклассовом обществе? С кем бороться? А

искусство? Старик, неужели ты еще не понял, что настоящее искусство—

это не цветики-цветочки, не красота слога, линии, мелодии, не всякая,

одним словом, мура-эстетика, а прежде всего боль страдающего человека.

Всякое великое искусство — это поиски гармонии, место человека в жизни,

приспособлений к ней. Искусство невозможно без противоречий,

раздирающих общество. Иначе оно только мелодрама.

— Они некоторое время молчат, а мне уже наплевать на весь этот треп,

и дремота засасывает меня, как болото.

— А ты прав! — кричит вдруг Шмунин. — Человек был личностью,

пока не связался с машиной. Он был самим собой, и только от него все

зависело, когда он шел с дубиной на мамонта. И победа была только его

победой. И поражение — только его поражением. А потом он стал

придумывать машины, чтобы они ему помогали, и все больше стал зависеть

от них. Теперь уже он при машине, а не машины при нем, но он еще чего- то

может. Сейчас любой работяга может подать рацпредложение и что-то

изменить в машине. И он —личность. Но если машина совершенна, человек

около нее — только пешка, будь он хоть с тремя высшими образованиями.