Чтение онлайн

был отремонтирован еще весной, но с тех пор с него столько успели

украсть, что проще было перечислить, что осталось.

Целыми днями Ваня крутился в этом несуразном железном ящике, -

который подкатили теперь к самому нашему сараю, или бегал по совхозу в

надежде что-нибудь выменять, выпросить или просто украсть. Он и ходил-

то теперь странно — опустив голову, не отрывая глаз от земли, как будто

думал, что кто-нибудь потеряет магнето, или медный змеевик, или еще

какую-нибудь хреновину. Он перестал замечать все на свете и даже не

обратил внимания на плакат, который завистники прибили над его

кроватью. На плакате красивыми буквами было написано: «Достойна черти

и стиха в колхозе должность пастуха!».

Тут Ваню и подкараулил Юрка Ермаков. Будь Ваня поосмотрительнее,

смотри он на мир в эти минуты трезво, он скорее согласился бы до конца

жизни ходить босиком по стекляшкам или пустить на портянки свои

парадные суконные штаны, чем драться с перворазрядником, которому

понадобилась жертва для поддержания спортивной формы. Но Ваня думал в

этот момент, наверное, про какую-нибудь звездочку. Сначала Юрка,

опустив руки, проверил себя в нырках и уходах, потом побегал по

галдящему квадрату, разминая ноги. Нападал Вайя однообразно, Юрке это

быстро надоело, и он решил попробовать апперкот.

Ваня лежал на сухой, твердой земле, потому что пола в нашем сарае не

было, под кроватями даже росла трава (в то хорошее время мы еще спали на

кроватях). Он пролежал весь вечер с широко открытыми глазами,

помаргивая белесыми ресницами. Все уже отступились и разошлись, только

Жиркин. сидел у Вани в ногах и твердил как попугай:

— Ты меня знаешь, а?

Няня молчал. Он никого не узнавал.

Утром Ваня как ни в чем не бывало ворочался в недрах своей посудины,

а если кто-нибудь уж очень пытался узнать у него фамилию, высовывал

молоток с длинной ручкой.

...Уже давно шла уборка. Кончились сухие дни, и нарядили дожди. В

тусклых просторах горели ярко- желтые полоски полей с тяжело

склонившимися колосьями. То, что было скошено для раздельной уборки

расползлось бурыми подтеками, дожди вбили скошенные колосья в стерню и

обмолотили их. А Ваня нее еще возился с ремонтом. Потом долго искал сво-

бодный трактор, но трактористы, зная, что комбайн собран из бознать чего,

а комбайнер — студент, бежали от нас кто куда. Но вот наконец трактор все-

таки нашелся, и в неприметный день, напутствуемые подгулявшим

помбригадира, мы поехали.

В помощники Ваня выбрал меня. Я его об этом не просил. Но, может, он

сам заметил, что мне осточертело на току, может, решил оформить союз с

очкариками, а заодно, после особо удачного трудового дня, спросить

ненароком про импрессионистов.

Мы сделали круга четыре, высыпали два бункера самосвалу, который

приезжал на соседнее поле к подборщику. Все шло ничего. Ваня только раз

зазевался, и зубом жатки пропороли бугорок. Штука эта неприятная, потому

что перед зубом сразу вскипает бурун липкой земли, а за жаткой тянется

хвост колосьев. Но Ваня успел быстро поднять и опустить жатку, да и

пшеница в этом месте была жиденькая, так что хвост получился небольшой.

Еще у нас полетело полотно, но мы к этому были готовы, так как полотно

нам дали старое.

На пятом круге я увидел, как к нам, скользя по мокрой земле и

размахивая руками, бежит помбригадира Мишка. Сердце у меня заныло. Так

уж глупо оно устроено, что всегда я думаю самое страшное и потом, когда

оказываюсь в дураках, зову себя директором паники. Вот и тогда я почему-

то решил, что началась война, что в Москве сейчас ой-ой-ой и все прут в

метро, где с рельс уже сняли ток, а в Третьяковке сейчас пусто даже перед

«Тремя богатырями». Л о чем я еще мог думать, глядя на подбегающего

Мишку — запыхавшегося и совсем трезвого?

Мишка сказал, что нужно возвращаться, отсоединять молотилку, чтобы

только косить. Ваня возразил ему в том духе, что валить хлеб на землю,

когда дожди. идут не переставая, дело зряшное. Мишка в полемик ку не

полез, а выматерился и сказал:

— Твое дело телячье - привязали, и стой. Да и мое тоже. А рассуждают

пусть те, кому за это деньги платят.

У директора шло совещание. Мы просидели в коридоре часа полтора.

Ваня все ерзал, потому что боялся, что трактористу надоест загорать и он

куда-нибудь зальется. Когда мы наконец вошли, директор уплетал ломоть

серого хлеба, запивая его водой из захватанного стакана. Ване он потряс

руку, а мне только кивнул и опять схватился за стакан. Видно было, что он

спешит. Ваня стал рассказывать, а директор без всякого выражения уплетал

свою краюху. Ваня кончил, помолчал и с деревенской обстоятельностью

принялся рассказывать по новой, а директор все ел, и вода капала с его

небритого подбородка. Кончив есть, он не бросился, как я думал, к вешалке

за плащом, а неторопливо сгреб с бумаг крошки, высыпал их в рот и,

подперев кулаком щеку, уставился на Ваню.

— Ну и что? — спросил директор, когда Ваня замолчал.

— Зряшное дело, — вставил я, но директор даже бровью не повел и

опять спросил Ваню:

— Ну и что?

Ваня потянулся к графину, налил себе воды в тот же стакан, выпил и

воззрился на директора.

— А у меня план, — ответил директор, — шестьдесят процентов убрать

раздельно. И так по всей области, — он перевел взгляд на меня, взвешивая,

стоит ли при мне откровенничать. — Были и такие, что не согласились. В