Чтение онлайн

посмотрела Жиркину прямо в глаза.

— Мамка сказала, может, дадите что.

— Что? — не понял Жиркин.

— Может, дадите что? — повторила девочка и шагнула за вагоном.

— Дадите?

И вдруг он понял, метнулся к нарам, спихнул со своего рюкзака чью-то

голову и взялся зубами за туго затянутый узел. А поезд уже набирал ход, и

колосья вдоль насыпи слились в шевелящуюся ленту. Жиркин высунулся в

проем вагона, чтобы убедиться, что девочка не исчезла, и, так как рот у него

был занят, замахал руками. Потом изо всех сил дернул рюкзак от себя, и

петля распустилась. На пол полетели рубашки, майки, книги. А Жиркин

распрямился и начал пулять в степь, словно мстя ей за что-то, банки с ту-

шенкой, положенные, наверное, мамой на всякий случай.

...Четвертый день живем в маленькой казахской деревушке, к серым

глинобитным домикам которой, кажется, навеки прилипла тишина. Кажется,

что время течет где-то очень далеко отсюда, там, где кроме распроклятого

пекла бывает осенняя слякоть, хрустящий снег и звонкие весенние льдинки

на лужах, а здесь оно остановилось, замерло, задремало, и ничего не

изменится на этой раскаленной, растрескавшейся земле. Но это не так.

Прошлой осенью здесь подняли семь тысяч гектаров, пройдет немногим

больше месяца, и за крайним домом поставит свои палатки рота солдат, и

поголовье уток в деревне начнет сокращаться еще более таинственно и

неумолимо. В старом сарае с прохудившейся крышей, который освободится

после нашего переселения в такой же сарай в другом отделении, поселятся

девочки с ткацкой фабрики. Под жесткие соломенные матрацы они будут

прятать бумажки-с воинским адресом и надкусанные пряники.

Милейший Яков Порфирьевич, завсельпо, будет неукоснительно

выполнять все заявки на краковскую колбасу, медовые пряники, аптекарские

товары и дешевые духи, хотя у него не аптека и не галантерейная лавка.

Но все это будет потом, а пока в маленькой деревне, которая, впрочем,

уж называется вторым отделением, нас только четырнадцать, и рядом со

старым складом, оставшимся с неведомых времен, мы должны сделать ток

под будущее зерно.

Около трех мы возвращаемся с обеда. Солнце жжет со спокойной,

безжалостной силой, и воздух над степью зыбкий, как туман. Мама

написала, что в Москве беспрерывно идут дожди и поэтому на днях она

высылает теплое белье.

За обедом мы обсудили наше плачевное положение— за три дня

заработали по девять рублей, а проели по двадцать четыре. Мы не сачковали,

на ладонях у каждого лохмотья от прорвавшихся пузырей, и пальцы больно

согнуть и разогнуть, поэтому они все время скрюченные, как будто держишь

лопату. Один метр очистки стоит семнадцать копеек, обед — четыре с

полтиной. В получку управляющий покажет нам шиш, и не на что будет

купить даже курева. А ему что? Расценки не он придумал. Он приходит по

нескольку раз в день и смотрит на нас из тени сарая, довольный, что нашел

дураков на самую дешевую работу.

Если

посмотреть

откуда-нибудь

сверху,

картина

получится

малосимпатичная — узкая, с рваными краями прореха на зеленом. Мы

сидим вдоль бровки и, не сговариваясь, смотрим в ту сторону, откуда

должен прийти управляющий. Не знаем, что мы ему скажем. Расценки не он

придумал. Работу эту делать все равно кому-то нужно. Приписок мы не

хотим. Но не может человек, пусть даже очкарик, работать целый день, как

собака и не заработать себе на пожрать! Пусть потом совхоз спишет с нас

этот долг. Пусть нас не посадят в долговую яму. Это неважно. Но не должен

человек чувствовать себя таким ничтожным.

Митька Рощупкин выходит из сарая и поворачивается к нам спиной,

подняв к небу сжатые кулаки. На спине углем выведено «Мы за новые

расценки!».

Часа в четыре запрягаем волов Яшку и Борьку в сани, чтобы вывезти

срытый до обеда дерн. Запрягать их одно удовольствие. Ребята они

спокойные. Спокойно дают подвести себя к ярму. И когда ярмо надевают на

одного, другой уже сам поднимает шею. Хорошие они ребята. Но стоит

запрячь, и с ними творится черт знает что. Они начинают беспокойно

коситься, каждый тянет в свою сторону. Они упираются или бегут на-

перегонки, и ярмо впивается в их мягкие, вислые шеи. Мы лупим их, гладим

квадратные морды, но ничего не помогает. Они ведут себя, как последние

идиоты.

А сегодня происходит чудо. Я даже, не знаю, как это объяснить, но, и

запряженные, Яшка и Борька остаются спокойными. Терпеливо ждут, когда

их стронешь с места, ровно тянут, останавливаются при пер- ном «тпру».

Они сегодня невероятные миляги, и мы крутимся все быстрее, не очень-то

доверяя их добродушию, стараемся кончить работу, - пока они такие миляги.

И уже некогда смотреть, не идет ли управляющий. И настроение совсем не

такое, чтобы ломать об

него лопату. Хотя дело уже к вечеру, мы

взмокли. У Митьки Рощуикина текут по спине грязные ручьи, п не поймешь,

что там было написано.

Через неделю мы узнали, почему Яшка и Борька бесились в ярме: они

парные, один научен ходить только слева, другой — только справа, а мы их

ставили неправильно. Еще через неделю мы кончили этот ток. Каждый

заработал по минус семьдесят рэ. Управляющий сказал, что никогда не

думал, что студенты такие сознательные.

Стол подо мной вздрагивает, я поднимаю голову и вижу, что Ваня

Сапелкин пробирается к выходу. Пока я вскакиваю и хватаю ватник, он уже

прикраивается в углу около двери, и я еле успеваю дотянуться до него. Он