Чтение онлайн

Когда я выхожу из музея, на площади что-то меняется. Выглядывает солнце, на сцене - шоу Бартенева «Аквааэробика», где затянутые в латекс фрики швыряют в публику резиновых крокодилов и пенопластовые гитары.

–  Ladies and gentlmen, - звучит со сцены, - you are really welcome for the fourth traditional Russian Winter festival!

–  По-русски, мля, давай!
– раздается в ответ из толпы.

Это уже современная эмиграция. У мужиков в кожанках жесткий взгляд.

–  Да…ал я эту работу пластера, - раздается рядом со мной, - пошли пивка…банем.

«Пластер» - штукатур. Здесь дорог ручной труд. Покрасить дверь - 5 тысяч рублей. Правда, почти столько же придется отдать за комнату. Причем в неделю.

Когда раздается «Земля в иллюминаторе», публика начинает подпевать и кричать «Россия!.» Появляются очереди за пивом, триколоры в руках, а матюжки крепчают. Я не придумываю - ведь в той многотысячной толпе не было петербуржцев (они если и эмигрируют, то в Москву) и не было москвичей (им нет смысла эмигрировать). Там были Тамбов, Воркута, Челябинск, Хабаровск, там была «Россия минус 2 столицы», которую москвичи либо не знают, либо идеализируют - пришедшая под колонну Нельсона без английских знакомых, выпить пива, отвести душу. Там даже Диму Билана встречали, как мне показалось, не очень - он совершил грубый политический промах и пел по-английски.

–  Че они, мля, бормочут?
– раздавалось рядом, когда со сцены говорили без перевода. Я не удивлялся: все та же газета «Англия», опросив своих читателей, узнала что 10 процентов не говорят по-английски совсем, а еще 30 процентов говорят на «двойку» и «тройку».

–  Россия!
– бушевала толпа, особенно когда прозвучал гимн, а потом прогремела «Калинка» и над площадью при +10 пошел искусственный снег.

–  Пусть чурки местные нос не задирают, - сказал рядом

со мной угрюмый парняга.
– Россия!

Я бы соврал, написав, что так говорили все на площади. Но многие, как говорится, сочувствовали. Я вспомнил, как в аэропорту Хитроу в очереди на паспортный контроль кто-то буркнул: «А не пустите - мы вам газ перекроем!» - и все засмеялись. Все понимали так, что если Россия перекроет газ, то мир встанет на колени. То, что, если она перекроет, останется без денег, понимали, похоже, немногие. А может, большинство было согласно терпеть безденежье ради стоящих на коленях бриттов.

Когда все окончилось и отпел свое Кинчев, Лондон говорил по-русски.

–  Ой, как хорошо Костенька сказал: «Желаю вам любви в эти смутные времена!» Любви в Лондоне так не хватает!
– говорила одна женщина средних лет другой. Они вошли в дверь шалманчика Mr. Wu, где за 250 рублей можно набрать китайской еды до отвала. Все столики были заняты русскими, я сел вместе с женщинами, кивнул:

–  Как вам здесь?

–  Нормально.

–  Фунтов шесть в час?

–  Почти. А здесь побывала - и полегчало. Англичане как-то без душевности живут.

–  А с языком у вас как?

–  Да мне уж поздно всерьез учиться. По правде, не очень он здесь и нужен. А у вас там как? Мне так Путин нравится! Порядок навел. Наконец-то мы перестали на весь мир унижаться, а то стыдно было смотреть.

–  У нас Британский совет закрывают.

–  Говорят, там шпионов много.

Я снова промолчал. Вряд ли женщина узнала о шпионах через программы BBC или Sky News. Из них она бы скорее узнала, что Британский совет за всю историю существования закрывался лишь в Иране и Мьянме. Она, вероятно, смотрела Первый, «Россию» и НТВ по рекламирующейся среди эмигрантов приставке Simply TV.

Не желающие изучать местный язык и следовать местным обычаям иностранцы, не желающие также и возвращаться на Родину, - явление, с которым давно столкнулись многие страны мира, причем Великобритания и Франция столкнулись трагически. В России такие общины наблюдаются среди гастарбайтеров, но обособленность русских общин за рубежом - явление довольно новое. К чему приведет нежелание иностранцев ассимилироваться в России и русских за границей - вопрос открытый.

Безлюбовное

Дмитрий ГУБИН

Утверждение, что так называемая любовь сводится к игре гормонов, распространяемо людьми либо ограниченными, либо бесповоротно циничными. И по преимуществу, кстати, последними

То есть правда, что томление тела есть работа гормонов, но любовь-еще и продукт культуры.

При Леониде Ильиче мальчики и девочки читали журнал «Юность», нашпигованный, как гусь яблоками, подростковыми повестями про драку во дворе и первый поцелуй, и вырастали с убеждением, что это и есть любовь. Подрался, защитил честь девушки, нежно поцеловал-случилось счастье. Фраерман, Крапивин, старший Гайдар с его Тимуром, Женькой и хулиганом Квакиным-все было лыком в строку. Первый поцелуй был идеален, как суверенная демократия, и открытие, что в поцелуе участвуют не только губы, но и язык, слюна, потрясало потом многих.

Подростки 1980-х росли в массовом заблу- и убеждении, что любовь снизойдет на них непременно, и отсутствие любви так же свидетельствовало о неполноценности, как ныне отсутствие автомобиля. Тогда тинейджеры ежедневно себя переспрашивали: влюблен(а) ли я? Или кажется?

Большей частью, конечно, казалось. Но в концентрированном растворе выпадали кристаллы. По любви непременно. Те, что не по любви, делали вид. Брак по расчету (дореволюционная норма) стал мещанством, а любовь-ценностью № 1. Далее следовали книги, водка, «Волга», гарнитур, ковры, хрусталь и коммунизм.

Любовь, кстати, знавала такие переоценки. Если сексуальная революция свершилась в XX веке, то любовная-в Возрождение. До этого, в Средневековье, важен был объект любви, а не субъект: то есть не то, что рыцарь полюбил, а что прекрасную Прекрасную Даму. Непрекрасная не могла быть предметом страсти, и поколения рыцарей вырастали на этой идее, как сегодня дети растут на телепузиках.

Возрождение все изменило. Оказалось, что достаточно любить-и все. Как писал Давид Самойлов: Говорят, Беатриче была горожанка/ Некрасивая, толстая, злая./ Но упала любовь на сурового Данта,/ Как на камень серьга золотая.

И Пушкин с его сотнями увлечений, и Маяковский с его парой огромных чистых любовей и миллионом маленьких грязных любят, и Собчак и Нарусова, и Горбачев и Горбачева, и Элтон Джон и Дэвид Ферниш-все это оттуда, от Данте и Беатриче, от Петрарки и Лауры, от Микеланджело и Давида (он звал его «мой мальчишка»). Важным оказалось иметь талант испытывать чувство, отвергающее саму основу жизни, то есть самосохранение: ведь любовь-это когда другая жизнь важнее собственной.

Ну да, в 1980-х любовь во многом была книжной ценностью. Она разрушалась от ненаступления любви, а порой от вмешательства физиологии (возможно, секс по-советски, при родителях за стенкой, в темноте, под одеялом, под которое ныряли в лифчике и трусах, был не только следствием непросвещенности, но и попыткой защитить свой книжный идеал). Но все же главный убийца любви-страх, что твое личное чувство не соответствует массовому идеалу.