Чтение онлайн

Он встал весь разбитый и злой на все на свете. Нет, он не кричал, не стучал кулаками по столу, как было на днях, когда без его ведома взорвали железнодорожную линию из Капитановки на Корсунь. Он кипел нутром, бессильный взяться за дело. Наконец командующий с трудом овладел собою. Вызвал нескольких офицеров и генералов, среди них фон Дарлица, Гилле, Либа, командующего корпусной артиллерией полковника Фуке и других. Надо было обсудить план действий.

А пока собирались вызванные, в приемной шумно обсуждалось положение окруженных и перспективы дальнейшей борьбы. Никто не говорил о капитуляции, но многие твердили о безнадежности борьбы, о неистовстве русских.

Сам Штеммерман угрюмо уселся в кресло и почти молчал. Разглагольствовал Дарлиц. По его мнению, их спасет дух фюрера. Он незримо носится над войсками. Воля фюрера — закон для солдата. Штеммерман поморщился. «Чего же ты не стоишь, фанфарон несчастный! Почему твои полки оставляют позицию за позицией?»

Генерал Либ сказал тихо, но с расстановкой, чтоб слышали все:

— Мы сжимаемся и сжимаемся. Близок предел, за которым — смерть. Это реальность!

— Нам недостает единства воли. Нам нужны лучшие позиции! Упорство и стойкость! — рубил Дарлиц, — Ярость сопротивления! Это обескровит русских. Они потеряют веру в успех. Тогда удар на соединение, разгром противника, и Днепр снова за нами!

Фон Дарлица поддержал Гилле:

— Разжигать фанатизм. Наносить неистовые удары. Смелее на соединение, и тогда разгром русских неминуем.

Штеммерман поднял голову и разжал пальцы переплетенных рук. «Почему же твои «викинги» бросили Ольшаны, потеряли Квитки? Почему они не пробились к тем, кто идет навстречу?» — хотел он бросить прямо в лицо бригаденфюреру. Но вслух сказал:

— Я за рациональную смелость.

— А я — за иррациональную! — возразил Гилле. — По-моему, интуиция выше разума.

— Когда на тебя идут со штыком наперевес, — спокойно доказывал Штеммерман, — лучше думать о рациональном. Об иррациональном можно потом, ну, скажем, в потустороннем мире. Там для этого будут и время и условия.

— Не слишком ли это пессимистично?

Штеммерман смолчал и только подернул плечами.

Полковник Фуке уединился в самом углу приемной. Отсюда удобнее наблюдать за схваткой генералов. Что они делят? Власть или ответственность? Жизнь или смерть?

Против Штеммермана сидел немолодой подполковник с седыми висками и сухим ястребиным профилем. Это — офицер генерального штаба, лишь вчера прибывший самолетом из Берлина. За все время разговора он не проронил ни слова, и Фуке с интересом присматривался к представителю ставки. Видно, не очень ценят его в верхах, если до сих пор держат в небольших чинах.

Потом Фуке снова оглядел генералов. И это цвет армии, ее верхушка? Он переводил взгляд с одного на другого, вспоминал их биографии, фронтовой путь и ни за кем не видел ничего выдающегося. Пули русских, зной Африки или коварство интриг, плетущихся снизу доверху, устраняли с их пути соперников-предшественников. Локтями расталкивая других, топя на ходу друзей и близких, продирались они к своим чинам и званиям. Раболепствовали перед фюрером и его приближенными, интриговали и сами не раз оказывались жертвами интриг. Есть, конечно, среди них опытные и храбрые командиры. Но нет вождей, которые бы могли повести за собой войска.

Прибыли командиры остальных дивизий, и командующий всех пригласил к себе в кабинет. Приглядываясь к своим генералам, Штеммерман отметил про себя общий упадок духа. Как ни топорщатся Гилле с Дарлицем и некоторые другие, сердце и у них не на месте. Ни смерть, ни плен русских их не устраивает. «Лучше в могилу, чем в плен!» — это лишь красивые слова.

Штеммерман встал и, опершись обеими руками на край стола, уже готов был обратиться к собравшимся с речью, как зазвонил телефон. Скосив глаза, генерал поглядел на трубку. Звонок не умолкал. Тогда он нервным движением склонился к аппарату.

— Что, что? Против Стеблева? Как повсюду? Как сегодня?.. Хорошо, прикажите выжидать… Да, да, пока выжидать!

Лицо командующего побледнело, глаза расширились, нижняя челюсть заметно отвисла. Он обвел взглядом присутствующих и понял: у них тоже перехватило дыхание.

— Господа… противник подготовил ультиматум… О нем во весь голос сообщают русские радиостанции. Я приказал выжидать. Огня по возможности в эти часы не вести. Любой огонь солдаты примут за отказ. Тогда конец всякой дисциплине. Тогда крах…

— Фюрер не разрешит капитуляции, — тихо и раздельно сказал Гилле. — Не разрешит.

— Никто еще не предлагает капитуляции, — рассердился Штеммерман. — И потом я прошу слушать и выполнять. Здесь еще я командую войсками.

В кабинете с минуту висела зловещая тишина.

— Мы все видим безнадежность борьбы, и я считаю своим правом доложить об этом и фельдмаршалу, и самому фюреру. Это наш общий долг и право.

«Долг… — усмехнулся про себя Гилле. — Свое бессилие изменить обстоятельства люди часто называют долгом». Вслух же он сказал:

— Простите, господин генерал. Право давно потеряло всякий смысл. Сила — вот что спасет нас, сохранит престиж рейха. Эти слова золотом написаны на стенах актовых залов всех военных академий Германии.

— Вы смешиваете понятия. Я сам за фон Тирпица!

Гилле самодовольно надул щеки.

— И потом, — сказал он, рисуясь своей независимостью, — я не ручаюсь за своих гренадеров. Если парламентеры получат какое-то обещание, их могут застрелить в спину.

— Вы не грозите, господин бригаденфюрер, — не на шутку разозлился Штеммерман. — Решаю здесь я, один я, запомните! И прошу безоговорочно исполнять любой мой приказ. Я здесь поставлен во главе войск, и фюрер еще не сказал, что я не исполняю его воли.

В кабинете снова стало зловеще тихо.

— А теперь, господа, по местам. Свято исполните свой долг. Мой приказ начальник штаба даст письменно. Вы, полковник Фуке… — обратился он к командующему корпусной артиллерией и невольно приумолк, заметив, как устало и бледно его лицо, но, опомнившись, тут же закончил: — Вы направляетесь в Стеблев и будете вести там переговоры от моего имени. Дополнительные указания получите по телефону после ответа на мое донесение фельдмаршалу.

— Господин генерал, — впервые за все время заговорил вдруг генштабист из Берлина, — разрешите и мне отбыть в Стеблев?

С минуту Штеммерман молча глядел на подполковника, словно обдумывая его просьбу. Потом сказал решительно:

— Хорошо, поезжайте.

Уже на улице бригаденфюрер окликнул Фуке.

— Хотите я пришлю вам надежного офицера? — спросил он, обратившись к полковнику.

Фуке вскинул взгляд на Гилле и сразу поежился. Холодные, жестокие, беспощадные глаза, от которых бросает в озноб.

— Это капитан Дрюкер, человек железной дисциплины, — добавил Гилле, — и вы можете смело положиться на него во всем.