Чтение онлайн

Редкие выстрелы откатывались все дальше от города. Бой стихал. Но с его окончанием забот не убавлялось. Жаров целиком был поглощен ими. Надо похоронить убитых, отдать им последние почести. Написать письма их родным. Представить к наградам отличившихся. Пополнить боезапас. Накормить бойцов. Дать им наконец долгожданный отдых, иначе все выйдут из строя. Андрей сам не спал много ночей подряд и видел: силы людей на пределе.

А впереди новые бои, и Жаров уже думает о том, где и когда ему снова придется схватиться с ненавистным врагом.

Нет, война не жалует командира «выходными». Таковы ее законы.

Таня отправила последнего раненого и огляделась по сторонам. Как тихо и спокойно стало вокруг, где только что бесновалась смерть. Да, дорого обошелся Богуслав. Ей, как никому, видно — дорого! Хотелось пойти в подразделения, поговорить с людьми, но безмерная усталость просто валила с ног. Она и сама чуть не погибла вместе с Румянцевым, когда их отрезали в заречном Богуславе. Снаряд разорвался рядом и оглушил обоих. У нее трое суток звенело в ушах. Да и сейчас еще голова будто налита свинцом. Таня порылась в кармане и вынула маленькое зеркальце. Боже мой, она совсем почернела. Глаза воспалились, губы потрескались. Вот бы поглядел Леон! Отстегнув фляжку, Таня глотнула чуть теплого чая. Как-то сразу ослабла, до смерти захотелось спать. Не было сил искать лучшего места, и девушка пристроилась тут же, в санитарном окопе, забравшись в спальный мешок.

Она немного полежала с открытыми глазами. Над головой простиралось высокое в голубых промоинах небо. Почему-то подумалось о Леоне. Да, странные у них отношения. В письмах Леон клянется: любит. А Таня никак не может примириться с обидой, которую он нанес ей. И в то же время не может не думать о нем. Почему? Какое это сложное человеческое чувство — любовь. Но есть любовь и любовь. Бывает любовь-взлет, любовь-песня, гордая и прекрасная. Но бывает и любовь-утеха, не любовь, а любвишка. Таня за первую. Только, только за первую. И никакой другой любви она никогда не примет.

— Ты не спишь? — раздался мужской хрипловатый голос.

Таня вздрогнула от неожиданности, но через секунду просияла лицом.

— Севушка! Вот радость!

Это был командир орудия Всеволод Покровский — двоюродный брат Тани. Война случайно свела их в этом полку. Еще в сороковом он ушел добровольцем в армию, а через год началась война. Таня вместе с другими была эвакуирована на Волгу. Отец и мать выехать не успели, родители Всеволода тоже. У них общая беда и общая радость. Беда в том, что неизвестна судьба близких. А радость… Да ведь они с каждым днем все ближе и ближе к родным местам!

Таня выбралась из мешка и уселась поудобнее. Разве до сна теперь! Заговорили о своем сокровенном, вспомнили детство, погоревали о родителях. Как-то они там? Живы ли? Доведется ли встретиться?

Всеволоду уже надо было уходить, и он поднялся из окопа. Таня пошла его немного проводить. Шли рядом, взявшись за руки.

Вдруг Таня заметила идущего навстречу Якова Румянцева. Как он взглянул на нее! «Да ведь он же думает…» — мелькнула мысль.

На повороте окраинной улочки Таня простилась с братом и догнала Якова. Офицер хмурился, не начинал разговора. Таня понимала: ревнует. Смешной, хороший Яков! Девушка дорожила дружбой с ним. Но почему же ее сердце тянется к Леону? Да, к Леону. Только к нему.

Уже у самого расположения роты Яков не выдержал, спросил:

— Кто этот парень?

— Да брат же, — открыто и ясно улыбнулась Таня. — Двоюродный брат. Совсем недавно встретились в полку.

Тучка сбежала с лица Якова, и он заулыбался. «Нет, какой он чудной, этот Яков. Чудной и хороший», — подумала Таня.

В путь тронулись засветло. На санповозку к Тане пристроили Олю с рацией. Когда-то они дружили, но время и события остудили их чувства. Они подолгу не виделись, а встретившись, не разговаривали. И сейчас вот ехали молча, замкнутые, настороженные. Что-то между ними было неясное, невысказанное, такое, что мешало близости. Конечно, та история. Оля давно забыла о своем увлечении — все заслонил Пашин. А с Леоном у нее ничего и не было. Ну, подурачилась, подразнила. Только и всего. Но Таня помнила и заставляла помнить ее. И хотели они того или нет, а память подсыпала им соли на старые сердечные ранки. Оттого и отчужденность.

Первой заговорила Оля. Она достала плитку шоколада и, протягивая ее, просто сказала:

— Угощайся. Правда, дрянь трофейная, но пожевать от скуки можно.

Таня тоже вынула плитку, которую, прощаясь, сунул ей в карман шинели Всеволод. Облатки одинаковые.

— Тебе кто принес? — спросила Таня.

— Да есть один такой парнишка — Всеволод Покровский.

— Ах он негодник, ах тихоня! И мне ни слова. А еще брат называется.

— Разве это твой брат? Ах двоюродный! Но он тут ни при чем. Это Пашин попросил занести. Сам не мог — занят. Так что за братишку своего можешь не беспокоиться.

Девушки расхохотались. Лед был сломан. Оля раскраснелась и похорошела еще больше. Тане нравится ее Пашин? Правда, хорош он? А правда, его нельзя не любить? Признаться, она никого так не любила, как Пашина. Вообще никого не любила. Все, что было, — баловство, блажь, детские проказы. Пашин — другое. Пашин — это серьезно. Пашин — это насовсем. Понимаешь?

Оля продолжала тараторить.

А кто дорог Тане? Самохин? Он пишет? Вернется сюда?

Таня растерялась. Лучше не говорить об этом. Она и сама еще не разберется в своих чувствах.

Девушки надолго замолчали. Потом снова разговорились. Таня поделилась своей тревогой о родителях. Оля сидела задумчивая, притихшая. Ей вот и тревожиться не за кого. Мать умерла, а отца, коммуниста, организатора колхоза, убили кулаки в тридцатом году. Оля воспитывалась в детском доме.

— Ты вот надеешься, ждешь встречи, — тихо сказала Оля. — А я даже не знаю, пришлось ли мне когда-нибудь произнести это слово — «мама».

У Тани к горлу подкатил горячий комок. Она обняла Олю и, притянув ее к себе, поцеловала.

Сеет и сеет мелкий холодный дождь. И не дождь даже, а сырая промозглая мгла, мельчайшими каплями оседающая на землю. Хуже нет такой погоды, особенно на марше. Набухают шинели, сырость проникает за ворот, из грязи не вытащишь ноги. И старые раны ноют. И на душе пасмурно.

Полковая колонна тащилась вязким украинским шляхом. Вязли повозки, буксовали машины. У небольшого хутора Щербинин спешился, чтобы хоть немного поразмять ноги и поглядеть на колонну. Жаров также соскочил на землю и, бросив повод ординарцу, пошел рядом со Щербининым.

Быстро вечерело, и непроглядная тьма становилась все гуще и гуще. Колонна сильно растянулась. Из конца в конец неслись щелканье бичей и окрики — то раздраженные, то ободряющие.

— Но, милая, но!.. — словно упрашивал кто-то обессилевшую лошадь.

— А ну, возьмем!.. — азартно слышалось рядом.

— Взяли, еще раз взяли! — подбадривал властный тенорок.

— Но же, но, проклятая! — хрипел кто-то в темноте.

— Смелей, смелей впрягайся, хлопцы! — звенел совсем молодой голос.