Чтение онлайн

— Ты не копай, — цедил Капустин. — Ведь могилу роешь…

Нет, он, Андрей, не рыл могилы Капустину. Он забыл про недавние распри и столкновения с этим человеком. Он хотел видеть его правым. Но ни один из свидетелей не имел фактов в защиту Капустина. Растерялся, струсил, бездействовал. Из-за него пролилась кровь, погибли люди. И чем глубже вникал Андрей в суть дела, тем больше убеждался в виновности Капустина, тем непримиримее становился к его проступку.

Капустин все упирал на то, что немцы нагрянули нежданно-негаданно. Хорошо, пусть так. Но связисты пятнадцать минут метались из дома в дом, пока не разыскали Капустина. Один из них и погиб в этих поисках. Капустин уверяет: он не знал, не мог предполагать, что его разыскивают. Пусть так. Почему же он сам не выбрался наружу? Ах, раздумывал, как поступить. И так долго? Всего одну минуту. Долгая, очень долгая минута. Но пусть так. Но была ли она необходимой? Не была ли она промежутком времени, когда им овладела растерянность? Инстинкт самосохранения подавил в нем волю. А с ним была девушка, потом был еще солдат. А разве его растерянность не передалась другим? А потом, когда к ним пробились связисты, почему они, эти связисты, рискнули, а Капустин опять потерял время на раздумье и остался в тихой берлоге? Почему?

Нет, все подтверждалось, и оправданий ничему не было. Выводы ясны и убийственны.

Капустин взмок и растерялся. Что делать? Неужели погиб? Осталось одно: умолить Жарова.

— Выручи, спаси! — просил он, обращаясь к нему. — Клянусь, все искуплю.

У Андрея дрогнуло сердце.

— Вспомни, от самой Волги вместе. Или я не воевал? Отсиживался по тылам? Вместе с тобой под огнем, на передовой. Не губи, Андрей. Все от тебя зависит. Теперь сам вижу, виноват. Не губи, ради бога. Ведь семья, дети…

— А у тех, кого погубил, ведь тоже семьи, тоже дети! — тихо сказал Андрей.

— У тебя не сердце — камень. Неужели в нем нет хотя бы простой человеческой жалости?

Капустин говорил и говорил без умолку, раскаиваясь и упрашивая. А Андрей мучительно раздумывал над его словами и молча глядел на офицера.

Сочувствие? Жалость? К кому? К этому разгильдяю? Да, он раскаялся, он больше не будет таким, это ошибка. Может, в душе ему и жалко Капустина. Только нет, нельзя уступать этой жалости. Он, Андрей, очень сочувствует людям, даже их слабостям. Он понимает: жизнь сложна, в ней нетрудно ошибиться. И когда нужно решать, он как бы спрашивает самого себя: «Ну, что? Что? Кого ты жалеешь? Вот этого человека, который изворачивался, лгал, блудил, а припертый к стене, вынужденно раскаивается? Кого? Его или тех, кто честно выполнял свой долг, не щадя ни крови, ни жизни? Кого же ты жалеешь? Этого виновника? Или его жертвы? Тех, что кровью заплатили за его ошибки и промахи?»

— Нет, Капустин, — встал Андрей из-за стола, — напишу правду!

— Значит, в трибунал, в штрафники?..

— Это решит командир дивизии.

Комдив собрал комбатов и всех старших офицеров. Их построили в две шеренги, а против строя стоял Капустин. Начальник штаба зачитал решение военного трибунала. Офицер осужден и направляется в штрафной батальон. Это первый случай в дивизии. Все дальнейшее выглядело потрясающе просто. С виновного перед строем сняли ордена и погоны. Теперь он штрафник. Ему наступать на самых опасных направлениях. Если выживет, через три месяца ему вернут ордена, звание, должность. Нет — вернут после смерти. Если ранят в бою — тоже вернут: значит, кровью искупил все.

Андрей не сводил глаз с Капустина, который стоял с совершенно белым помертвевшим лицом, опустив глаза в ноги. Лишь в самый последний момент он с укором взглянул на Андрея и сразу же пугливо отвернулся.

Андрею было не по себе. Нет, он не укорял себя за правду. Укорял за другое. Только ли Капустин виновен в свершившемся? Все виновны. Все, кто знали его, все друзья-товарищи, все его начальники и командиры. Как они могли допустить его до такого падения? Почему Андрей не уговорил его вернуться и остаться с пополнением? Почему оставил в Нова-Буде? Почему еще раньше мирился со многим, с чем мириться было нельзя? Почему Щербинин мало взыскивал? Тысячи «почему?» стучались в сердце, настойчиво требовали ответа. Нет, они не оправдывали Капустина. Он получил должное, и жалости к нему не было. Андрею просто хотелось найти правильные доводы для правильных решений на будущее.

Сегодня вручали ордена и медали. Многие офицеры и солдаты за три недели боев получили по две и даже по три награды.

Вручались награды и корсунским партизанам, всем, кто, не покорившись врагу, взялся за оружие и героически сражался в тылу вражеских войск. Многие из них уже стали воинами и в составе советских полков все эти дни бились с немцами. Иные были ранены или сложили голову и награждались посмертно.

Жаров с гордостью смотрел на награжденных. Их сотни и тысячи, этих беззаветных героев. А Капустин один. Да, один. И от этой мысли на душе у Жарова стало теплее.

День корсунской победы почти совпал с днем Красной Армии. В частях проходили митинги и торжественные собрания. В селах шла мобилизация. Еще до создания военкоматов добровольцы тысячами шли в войска, пополняя их поредевшие в боях ряды.

Фронтовики радостно встречали пополнение. Проходили беседы, ветераны рассказывали новобранцам о боевом пути полков и дивизий, об их героях, плечом к плечу с которыми новичкам предстоит теперь биться с врагом. Мобилизованным вручалась новая форма и погоны. Многие из них писали заявления о вступлении в партию, в комсомол. За первым торжественным обедом в их честь поднимались тосты за победу.

В части пришли горы писем и подарков. Они были просты и скромны, эти подарки, но в них ощущалось тепло родных рук, свет чистых глаз, биение дружеских сердец. Недорогая бритва, вышитое полотенце, шерстяные варежки и перчатки, теплое белье, вино, конфеты, печенье — все было оттуда, с родной земли, где с тебя не сводят глаз самые любимые и близкие. Конфеты и печенье! У солдат щемило сердце, блестели от слез глаза, перехватывало дыхание. Зачем? Как бы хотели они все отправить туда, своим малышам, братьям и сестрам. Им живется несладко. Этих конфет и печенья они не видят и в глаза.

В день праздника в тыл ушло столько писем, сколько их не посылалось за месяц. Дорогие, хорошие, любимые, ничего не шлите, не надо. Пусть все лакомства останутся детям. Нам же так дорога ваша чистая, светлая душа, ваша память, ваши руки, работающие на фронт, ваша жизнь, ради которой никто тут не щадит ни сил, ни здоровья, ни крови!

На партийных и комсомольских собраниях, в передачах по радио, в газетных, в самих душах солдат, офицеров — везде и всюду царило живое вдохновение — выстоять и победить! Вынести невыносимое — и победить! Не щадить самой жизни — и победить!

К вечеру людно было в клубах, которые размещались в уцелевших сараях, спешно утепленных и приспособленных для жилья. В одном из них собрались солдаты и офицеры подразделений Жарова. Посредине жарко топилась печь, с балок свисали провода, на их концах горели яркие электролампочки. Связисты приспособили небольшой движок и дали свет. Здесь разместилось человек двести.

Затаив дыхание, люди слушают Москву. Андрея охватило чувство необыкновенного воодушевления. Москва, партия! Она подвела итоги еще одному героическому году, решающему году войны, и она поставила новые задачи. Все ясно и конкретно. Завершающий год!

Жаров еще и еще вглядывался в лица людей. Нет, не похожи они на уставших и обессилевших! У них потемнели лица, зорче стали глаза, тверже руки. И морщин у них прибавилось. Пусть! Зато сердца их, закаленные в огне боев, стали тверже стали. Кто определит действительную цену всех перемен? Это сделает завтрашний бой.

Здесь они преодолели неодолимое. Там совершат еще большее!

Горе есть горе. Оно тяжко и сердцу солдата, и сердцу командующего. Ординарец принес письмо и молча протянул Ватутину. Отодвинув стакан с чаем, генерал поглядел на штемпель: из Чепухино. Долго шло, очень долго. Добрая милая мать, как вынесла она этот страшный удар?