Чтение онлайн

После припадка ярости наступила тошнотная слабость. Гитлер сидел, придерживая пальцами мучительно пульсирующую жилку на правом виске. Мысли напластовывались, как свинцовые плиты. Его снова предали. Само небо дало ему этот корсунский выступ. У него зрели гениальные замыслы, и вот все кончено. Русские торжествуют. Нет еще ста тысяч солдат, многих тысяч танков, орудий, машин. А главное, снова удар по престижу Германии, по его престижу. И все бездарные генералы! Всех перестрелять! Всем кровавую баню! Слышите, Гиммлер, всем!

Гиммлер дождался, когда они остались в кабинете вдвоем с фюрером. Заговорил тихо, боясь вызвать новый припадок бешенства. Корсунская трагедия вызвала грозный резонанс в мире и в самой Германии. Нужно ли сейчас усугублять трагедию?

— Что вы предлагаете? — уставился на него Гитлер.

— Мой фюрер, их надо не расстреливать, их надо спалить живьем, сжечь на медленном огне.

— Да, да, да!

— Но я предлагаю… — чуть запнулся Гиммлер. — Я предлагаю дать им высшие награды!..

— Этим беглецам? — вскинулся Гитлер.

— Этим героям, скажете вы всему миру и всей Германии. Да, вы скажете так, и слава Германии поднимется еще на одну ступень. И ваша слава, мой фюрер.

— Бог мой! Какой жертвы от меня требуют! Нет, я расстреляю их!..

Гиммлер долго стоял молча, слегка склонив голову. А Гитлер все придерживал бешено пульсирующую на виске жилку. Он даже не заметил, как Гиммлер покинул кабинет.

Мысли, мысли!.. Нет, они не парят, как прежде, на крыльях. Они обрушиваются, как комья могильной земли.

Эти русские! Этот их не укладывающийся в рамки человеческого понимания фанатизм! Пусть нелегко признаться, но коммунизм — сила. Именно он, Адольф Гитлер, уразумел это, он, единственный, открыл, что за ними, коммунистами, — могущественнейший мир. Он все видел и все знал, ему не хватило лишь холодной рассудочности примириться с этим. Ему казалось — он сильнее и против него ничто не устоит. А вихрь событий проносится через его, может быть, уже считанные годы, безжалостно отвергая его гениальнейшие притязания. Но рук он не опустит. Ему достанет воли на любое сопротивление, на любую борьбу.

И положиться в этом он может лишь на себя. Все другие — ничто. Покорные его воле, они истекут кровью, полягут костьми. Пусть! Его воля восторжествует наперекор всему. А для этого он должен быть еще более суровым и непостижимым, всемогущим и недосягаемым.

Нет, так или иначе, а корсунские беглецы за все заплатят своей кровью.

Сытая овчарка, не сводившая умных глаз с хозяина, бесшумно подошла по ковру и прохладной мордой уткнулась ему в колени. «Эх, Блонди, Блонди!» — ласково потряс он ее за уши. Они мертвецы, которых забыли похоронить, и разве можно им верить? Никому и никогда. Он должен их заставить не думать, а слушаться. Думать он будет сам.

Наутро всех офицеров и генералов, пробившихся на бронетранспортерах из корсунского котла, радиограммой вызвали в ставку Гитлера.

Фред переполошился. Неужели конец? Ему сразу вспомнился Днепр, черный поезд фюрера, безмолвный строй офицеров и залп автоматов, когда под их огнем легли те, кого наказал фюрер за Днепр. Фред уцелел там просто чудом. Неужели теперь его очередь?

В Берлин их мчали самолетом. Офицеры и генералы подавленно молчали, ибо все понимали: конец неизбежен. Даже Гилле стал колебаться. Ему снова и снова мерещились огонь и смерть, корсунский ад, из которого они вырвались просто чудом. А в ушах назойливо звучало: «Хойохо, хойохей!» — клич, с которым Зигфрид когда-то преодолевал огонь. Впереди у них тоже страшный огонь, и надо проскочить через него, презирая все опасности. Но едва он представлял себе эти опасности, сразу исчезал воинственный Зигфрид, и в душу против воли прокрадывались жуть и отчаяние. Он испытующе глядел на других: и у них — то же!

Но вот и Берлин. Корсунских беглецов, как их назвал один из офицеров еще на аэродроме, везли прямо в имперскую канцелярию, к самому фюреру. Им не предложили даже переодеться. Ни уважения, ни снисходительности. Прямо на суд!

Берлин! Фред любил свою столицу, ее философическую строгость и солдатскую прямолинейность. Но, бог мой, что стало с Берлином! Уж не гулял ли и здесь огонь Корсуня? Все неприветливо и заброшено. Куда ни посмотришь, всюду груды развалин, зияющие проломы окон словно глаза мертвецов. Воронки и воронки от бомб. Сады и скверы, улицы и площади завалены обломками. От чудесного дворца старой канцелярии лишь щебень да пепел. К счастью, еще уцелел фасад новой имперской канцелярии с балконом, откуда фюрер когда-то принимал овации одурманенных берлинцев.

На площади Вильгельма их высадили из машин, и они тронулись по Фоссштрассе. Молодые и рослые солдаты караульного батальона в ядовито-зеленых шинелях приветствовали их винтовками «на караул». Фред глядел на них, сытых и откормленных, и вспоминал корсунских немцев и сегодняшних берлинцев, которых он видел на пути от аэродрома. Он думал, тут рай, покой и тишина, а оказалось — лишения, нужда, разруха. Здесь тоже смерть и смерть, которая косит направо и налево.

Говорят, фюрер ничего не хочет видеть, чтобы не отвлекаться от руководства войной. Он укрывается в своем «вольфшанце», где-то в прусских лесах, откуда лишь изредка в бронированной машине наезжает в Берлин. Сегодня он тоже примчится оттуда.

Их провели к огромным четырехугольным колоннам у входа для военных. Фред знал: на другом конце канцелярии — специальный вход для функционеров партии. Массивные колонны грозно возвышались над головой, словно подчеркивая ничтожество жавшихся друг к другу офицеров и генералов. До тяжелых дубовых дверей Фред насчитал двенадцать ступеней, и каждая из них вела навстречу неизвестной судьбе.

Просторный вестибюль Фреду показался холодным, как могила. Картины и ковры убраны, многие окна заложены кирпичами. На потолке и одной из стен зияют глубокие трещины. И тут следы бомбардировок!

Из вестибюля пришлось идти длинными лестницами и коридорами. Дальше все цело и не тронуто. Пол как зеркало. На стенах картины и гобелены. На окнах тяжелые драпировки. На всем пути многочисленная охрана из эсэсовцев. Даже в приемной, куда провели корсунских военных, офицеры-эсэсовцы вооружены автоматами. Один из дежурных основательно осмотрел все папки и портфели, имевшиеся у генералов. Раскрывая свою папку, Гилле с трудом сдерживал раздражение.

Наконец все формальности окончены, и адъютант пригласил их в большой кабинет фюрера. Это просторный зал, устланный коврами. Узкие окна в нем до самого пола. Они полузакрыты тяжелыми серыми гардинами. За столом Гитлер и Гиммлер.

У обоих угрюмо-замкнутые лица, и на них ничего не прочитать. Нет, пожалуй, раздражение и недовольство, даже больше — готовность выполнять тяжелую, неприятную обязанность.

Настроение у Фреда упало вовсе. Не выведут ли их в сад вон через ту дубовую дверь, чтобы расстрелять по приказу фюрера? Или увезут в казематы Гиммлера, чтобы покончить с ними там?

Гитлер с минуту тяжелым взглядом разглядывал прибывших. У фюрера как-то странно подергивалась голова. Левая рука висела как плеть. Фред перевел взгляд на Гиммлера. Ледяные глаза. Грубое энергичное лицо. Вот они, властелины новой Германии, ее злые духи, от которых сейчас зависит судьба Фреда и остальных.