Чтение онлайн

– Прежде чем мы перейдем к упражнениям, я расскажу вам кое-что о пальцах, это пригодится, когда вы начнете играть. Большой палец правой руки – это вы, а левый большой палец – ваша любовь. Остальные пальцы – это окружающий мир. Два средних пальца означают следующее: правый – это ваш друг, левый – враг, безымянный палец на правой руке – ваш отец, а на левой – ваша мать, мизинцы – это дети, мальчики и девочки, а указательные пальцы – предки… Во время игры помните об этом.

– Если это так, – подхватил он, – то, учитывая, что музыку из струн я извлекаю левой рукой, ее будут создавать моя любовница, моя мать, мой враг, моя бабушка и моя будущая дочь, если я заслужу ее. Короче говоря, это будет женская музыка, особенно если моим главным врагом вдруг окажется тоже женщина. А вы – роль преподавателя на некоторое время перешла к нему, – если повредите палец, вспомните о том, что мне говорили. Не считайте, что эта рана ваша. Раны на пальцах предсказывают болезни и опасности для ваших близких или для тех, кто вас ненавидит…

После этого замечания я начала урок, обращаясь к нему на «вы», так же как, впрочем, и он ко мне. Я показала ему расположение пальцев в простейшем аккорде, и он без труда усвоил его. Но правой рукой он даже не притронулся к струнам. Ни во время первого урока, ни позже. Он легко запоминал аккорды левой руки и с их помощью довольно точно и уверенно воспроизводил мелодию, которую я ему задала, при этом, несмотря на все мои требования, правой рукой он по-прежнему не пользовался. Эти занятия были хорошо оплачиваемыми безмолвными уроками музыки, во время которых я пришла к выводу, что мои духи «Molyneux» не сочетаются с тем неизвестным мне ароматом, который он носил теперь. В один из следующих дней я надушилась «La Nuit Paco Rabanne».

– Почему бы нам не начать упражняться и правой рукой? – спросила я его. – Кстати, хочу напомнить, что завтра пятый урок. И нам придется расстаться, если вы будете продолжать эту запинающуюся игру.

– Бог мой, как же вы одеты! – прервал он меня, недовольно вставая. – Я ничему не смогу научиться, пока вы так выглядите…

Я оторопела. Он взял меня за руку, как маленькую девочку, и мы спустились вниз, на улицу. Не слишком удаляясь от дома, мы зашли в несколько бутиков. С неожиданной ловкостью и безошибочным вкусом он купил мне изумительную юбку, клетчатые чулки и шотландский берет с помпоном, плащ, который можно носить на две стороны, и блузку с эмалированными пуговками. Тут же, в магазине, он заставил меня переодеться во все купленное. И распорядился, чтобы одежду, которую я только что сняла, положили в пакет и вынесли на помойку. Все мое негодование тут же улетучилось, стоило мне взглянуть на себя в зеркало.

– Так, теперь можно продолжить урок, – сказал он удовлетворенно, и мы вернулись в его квартиру.

Здесь я хотела бы заметить, что меня уже не на шутку беспокоило то упорство, с которым он делал вид, что мы до сих пор никогда не встречались. Я взяла гитару и собралась продолжить занятие, однако он к своему инструменту даже не прикоснулся. Неожиданно он подошел ко мне со спины, обнял, и не успела я опомниться, как он взял первый аккорд на моей гитаре, продолжая держать меня в объятиях. Аккорд был кристально чистым, правая рука делала свое дело безошибочно, и он тихо, хрипловатым голосом, запел какую-то старинную песню. Через каждые два слова он целовал меня в шею, и я глубоко вдыхала запах его необыкновенного парфюма, подобного которому я никогда раньше не встречала. Слова его песни не были французскими, это был какой-то странный, незнакомый мне язык:

– Это сербский? – спросила я его.

– Нет, – ответил он, – с чего вы взяли?

Не докончив песню, он оборвал ее на полуслове и начал медленно раздевать меня. Сначала снял берет и туфли, затем кольца и пояс с перламутровой пряжкой. Потом через блузку расстегнул на мне лифчик. Тогда и я принялась снимать с него одежду. Дрожащими пальцами разорвала на нем рубашку, а когда с этим было покончено и мы остались нагими, он швырнул меня на постель, сел рядом, задрал вверх свою левую ногу и принялся натягивать на нее мой шелковый клетчатый чулок. Затем на правую ногу натянул второй. Я с ужасом заметила, что эти только что снятые с меня чулки смотрятся на нем гораздо лучше, чем на мне; то же самое можно было сказать и о моей новой юбке и блузке, которые также пришлись ему впору. Тимофей, великолепно выглядевший в одежде, которую он только что купил для меня, поправил блузку, надел мои туфли, причесался моей расческой, небрежно натянул на голову мой берет, быстро накрасил губы и торопливо покинул дом…

Я осталась без слов и без одежды, одна в пустой квартире, и у меня было лишь два выхода – выбраться отсюда в его мужской одежде или же ждать его возвращения. Тут мне пришло в голову поискать, не найдется ли случайно в квартире женских вещей. В каком-то сундуке я обнаружила чудесную старинную блузку, расшитую серебряными нитками, с монограммой «А» на воротнике. И юбку со шнуровкой. На изнанке я обнаружила вышитое слово «Roma». Все эти вещи были привезены из Италии. «Ими не пользовались целую вечность, но мне-то что мне за дело», – подумала я. Размер мне подошел, я оделась и вышла на улицу. Он сидел в ближайшем ресторане, ел гусиный паштет и пил сотерн. Когда он увидел меня, глаза его сверкнули, он встал и поцеловал меня гораздо более страстно, чем это пристало бы двум высоким девушкам, приветствующим друг друга вечером на улице. Во время этого поцелуя моя губная помада на его губах приобрела странный запах, и мы торопливо вернулись в его квартиру.

– Как идут тебе вещи моей тетки, – прошептал он и начал еще на лестнице раздевать меня. Влетев в квартиру, мы даже не успели закрыть дверь, а он был уже на мне, вытянувшись в струну, подобно прыгуну в воду, – ладони сомкнуты над моей головой, ступни с оттянутыми носками соединены друг с другом. Прямой, как копье, чей полет продолжается и тогда, когда самого копья уже нет. Больше я ничего не помню…

Быстрее всего человек забывает самые прекрасные моменты своей жизни. После мгновений творческого озарения, оргазма или чарующего сна приходит забытье, амнезия, воспоминания стираются. Потому что в тот миг, когда снится прекраснейший сон, в миг творческого экстаза или зачатия новой жизни человеческое существо на некоторое время поднимается по лестнице жизни на несколько уровней выше, но оставаться там долго не может и при падении в явь, в реальность, тут же забывает миг просветления. В течение нашей жизни мы нередко оказываемся в раю, но помним только изгнание…

Наши уроки музыки превратились в нечто совсем иное. Он, казалось, был околдован мною. Как-то раз сказал, что хотел бы показать мне свою мать и тетку. «Но, – добавил он, – для того чтобы их увидеть, придется отправиться в Котор, в наш фамильный особняк, который я только что получил в наследство. Это в Черногории. Война там закончилась, так что можно съездить». И показал мне старинный позолоченный ключ с головкой в виде перстня. Затем надел его мне на палец, словно обручился со мной. На руке этот ключ выглядел как кольцо с прекрасным сардониксом. В тот же миг со мной произошло что-то странное. Будто наяву я вдруг увидела его дом, правда, не снаружи, а изнутри, причем всего лишь на основе веса ключа воображение нарисовало передо мной какую-то расходящуюся вправо и влево лестницу. Тем не менее я ничего не ответила на его предложение…

Когда мы приехали в Котор, стояла тихая, безветренная погода. Лодки покачивались над своими перевернутыми отражениями, и казалось, будто моря нет вовсе. По белым склонам гор скользили черные тени облаков, похожие на быстро плывущие озера.

– Вечером здесь достаточно вытянуть руку, и ночь упадает тебе прямо на ладонь, – сказал он.

– Не говори, где твой дом, – попросила я, надевая головку ключа на палец, – мне кажется, я сама найду дорогу к нему, ключ приведет меня прямо к замочной скважине.

Так оно и получилось. Следуя за устремившимся к замку ключом, я оказалась на небольшой площади. Это была, как выяснилось, Салатная площадь, именно на ней находилось обиталище его предков – которский особняк семейства Враченов. На доме стоял номер двести девяносто девять.

– Что значит «врачен»? – спросила я его.

– Не знаю.

– Как не знаешь?

– Не знаю. Это по-сербски, а я не знаю сербского.

– Не валяй дурака! – воскликнула я.

На миг мы задержались под фамильным гербом. Над нашими головами два каменных ангела держали ворона на золотой ветке.

– Настоящая древность, – рассказывал он мне о доме, – в нем обитают звуки, которым более четырехсот лет. После Второй мировой войны, при коммунистах, особняк был национализирован. Недавно здешние власти вернули его нашей семье. Я знаю, что в четырнадцатом веке здание принадлежало вдове Михи Врачена, госпоже Катене. Катеной звали и мою мать…

Стены особняка были отделаны штукатуркой из красной кирпичной крошки. Но меня заинтересовало не это. Я сгорала от нетерпения увидеть дом изнутри. Повернула ключ в замке. Во дворе стоял каменный колодец. Огромный, еще более старый, чем особняк, он был наполнен звуками XIII века. Как только мы вошли, на меня повеяло запахами, которые пережили не одно столетие, и я подумала, что враждебный дух любого жилища может на самом пороге отпугнуть женщину, не позволив ей войти. Дом был невероятно запущенным и грязным. Тут же я увидела расходящуюся на две стороны лестницу. И сразу ее узнала. Стены вдоль лестницы были украшены фресками какого-то итальянского живописца по имени Наполеон д’Эсте. Впрочем, вовсе не это было самым важным. На верхней площадке, где сходились обе лестницы, висели два прекрасных женских портрета, написанные в полный рост.