Чтение онлайн

15_____

Что было? Скучаю; ездил за провизией, были гимназисты, Сомов, Нувель; Белый надул. Пили чай, болтали, я читал; молодые люди еще оставались. Какой-то осадок есть во мне. Спал очень плохо.

16_____

Переводил, писал в несчастный «Луч», там всё неустройства, денег не дали. Предлагали месячные 100 рубл. Меня бы это стесняло: какой я газетчик? У Нувеля был Нурок; поплелись в Caf'e de France, пришел Сомов, я был очень скучен. Друзья пошли aux pays chauds. Сегодня Наумов у сестер: с другом? Мне не телефонировал. Я будто умираю, и почему? Я толстею, кажется. Я не знаю, чего бы я хотел.

17_____

Я вижу ясно, что я болен и что люблю, томлюсь, скучаю. Фима пропустила Павлика; ушел в типографию, куда Чулков не приехал. Обещают не раньше месяца. Корректуры «Кушетки», ругательное письмо из Киева. У Сомова были Добуж<инский> и Лансере, скоро ушедшие, Нурок, Нувель, Бенуа и Ремизов, читавший свою новую вещь, пьесу{900}. Было сильное сердцебиение, и я лег с компрессом на сердце; я ни минуты, ни секунды не перестаю думать о Наумове. Вернулся поздно, правил корректуры, что еще?

18_____

Умерла Диотима: трудно привыкать к мысли, что нет человека, живого еще недавно{901}. Но, значит, Вяч<еслав> Ив<анович> скоро приедет. Хандрил, лениво переводил, написал письмо Наумову. Получил от Сергея Павловича письмо. Поехали к Коровину; со вкусом отделанная квартира: позавидуешь жить в ней. Коровин был рад нам, но звал, по-моему, одного Сомова. Чувствовал себя плохо и к «современ<никам>» не поехал, отправившись в pays chauds на 9<-ю> л<инию>. Вместо Степана дали Матвея, большого сквернословца, но веселого и неплохого телом. Теплота, доступность, род бардака — приятны. Какой-то цинизм Шекспира, особенно при любви к В<иктору> А<ндреевичу>. Проехал в «Вену», где со мной болтал Аничков. Оказывается, «реалисты» мне объявили бойкот и не пожелали мои вещи в концерте 23-го у Коммиссаржевской. Ну, что же? `a la guerre comme `a la guerre. Написал письмо Блоку, прося его отказаться{902}. Писал письмо, дневник, не ложась и зная, что не засну.

19_____

Ездил к парикмахеру, к Нувелю, к Сомову. Агитировал против Аничкова и Андреева, не знаю, что выйдет из этого. Письма нет, что это значит? «Кушетка» друзьям очень понравилась. Вечером отправлял телеграмму. Поехал к Ан<не> Петр<овне>. У них отлично устроено, я очень чувствителен к этому. Пели, читали, пили чай, болтали. Домой до Адмиралтейства шли вместе пешком. Я не могу равнодушно видеть, когда едут учащиеся с кем-нибудь вдвоем. Письма нет.

20_____

Письмо: придет часов в 5. Еду купить конфет, жду, играю; в соседней комнате остался ученик, — сейчас стараешься играть лучше, чем при девах. Нет, не приходит; самовар кипит, пишу письмо, жду; телеграмма: простите, не мог быть. Еду к Нувелю, слегка болит голова, но весел, даже наждавшись. Заехали к Маврину, не бывшему дома, и поехали в цирк. Опоздали, конечно. Атлетки bonnes pour la haine des femmes [297] , акробат. В<альтер> Ф<едорович> говорит: «Вон В<иктор> А<ндреевич>»; смотрю, откуда; говорю: «Нет, гораздо хуже». Оказывается, действительно он, в антракте: вот судьба! Приехал его beau-fr`ere на несколько часов, оттого всех надул и попал в цирк. Сговорились встретиться на вокзале. Поехали за вином: все заперто. У Романова ни за что не хотели давать, но буфетчик узнал В<альтера> Ф<едоровича>; спросили 2 б<утылки> в кабинет, отпили и запихали в пальто. Летим на вокзал; поезд только в 12 ч. 5 м. Видим В<иктора> А<ндреевича>, он уже искал нас: милый, высокий и тонкий. Я поехал с ним вперегонку с В<альтером> Ф<едоровичем>. Было очаровательно весело. Т. к. он пил еще с beau-fr`er’ом, то был очень возбужден и болтлив. Я иногда уходил в ту комнату и, м<ожет> б<ыть>, несколько ревновал. Со мной — очень мало говорил и пил. Наконец В<альтер> Ф<едорович> ушел лежать; я встал и поцеловал В<иктора> А<ндреевича> в затылок, он сказал: «Дайте, я Вас поцелую» и поцеловал в губы; простился тоже целуясь; был очень любезен и, кажется, доволен, премилый! Вот вечер, очаровательный своею импровизованностью. Бедный Сомов, что не был с нами. Что подумали девы, не знаю. От Дризена чек {903} . Вопрос с Аничковым усложняется. В<иктор> А<ндреевич> говорил, что ему как-то особенно нравятся последний цикл моих стихов <так!> {904} , но с Нувелем был прямо сиреной, хотя и пикировались. Я очень рад вечеру, и за милого Renouveau, и вообще за существование и у нас одного хотя <из> молодежи, и какого!

21_____

Валечка на извозчике признался В<иктору> А<ндреевичу>; тот был очень мил, жал ему руки и поцеловал на прощанье. Что ж это, одно и то же proc'ed'e со всеми Puttana! [298] Смерть мне в сердце. Он меня ненавидит или слишком любит, результаты одни и те же. Все померкло мне. И потом, я не могу жить, не видя его: теперь я это сознал. Сомов ему сочувствует, остались одни, чтобы сплетничать обо мне или сообщить о Наумове, что мне не надо знать. Смерть в сердце: любовь, прощай! друзья, прощайте! Вечером будут у Бенуа, а я куда пойду? Поплелся домой. Обедал Шервашидзе, предлагал мне билеты на «Горбунка» {905} , но я отказался. Поехал к Верховским, там были дамы, старик с серебрян<ым> горлом и Конради. Проезжая Выборг<скую>, увидел бегущим, по-моему, В<иктора> А<ндреевича>; я так смотрел, что тот оглянулся, даже приостановился, но, вероятно, не узнал в темноте: м<ожет> б<ыть>, и не он был. Смерть в сердце! ревность и отчаянье. Поехал к Тамамшевым в томленьи; одни дамы; я будто умирал. Приехал студент с барыш<ней> на «Пеллеаса»; поплелся домой. Никого, ничего. Барышня вернулась из балета, ее кажется, растирали. Написал письмо Наумову, глупое, грубое и сумасбродное. Что мне до того, что дело идет более чем о жизни. Теперь я это вижу ясно.

22_____

Кто-то пустил ко мне Павлика, еще когда я спал. Насилу спровадил его, неблагоразумно дав ему опустить письмо В<иктору> А<ндреевичу>. Лежал на диване в унылости; вставляли окна; тепло прошло; день рожденья, вид Италии Мюссе, с юношей, плачущим на окне, прощай! У Чичериных играли Моцарта, обедали, беседовали, у Ремизовых было скучно, бойкот мне не состоялся, ставят «Выбор невесты» А. Н. Бенуа. «Три пьесы» конфисковали. У маленькой Вари припадок. В<альтер> Ф<едорович> уж накатал два письма. Придумал преподлые стишонки. О, Наумов, что-то он таит в себе?

23_____

Проспал часов до двух, девы боялись, не умер ли я, Добужинский стучался. Прошелся до Aux Gourmets, поручив посыльному банк завтра. Играл «Elisire» {906} , пришел Сомов; болтали у дев, болтали у меня с пришедшим Нувелем, выясняя отношения к Наумову. Было очень дружески и мило, хотя я и ревную, м<ожет> б<ыть>. Спустился вниз, ища письма: неужели Павлик не опустил? Мне бы не хотелось быть на похоронах Диотимы. Что еще? Чувствую себя менее плохо. Восторги Валечки мне неприятны. Вот оригинальнейшая comedie de moeurs [299] .

24_____

Решительно не помню, что было; писем нет, ничего не делал. Пошел в Caf'e, в «Луч», к Валечке и к Маврину. Дягилев приезжает в пятницу; понятно, все время разговор был о Наумове.

25_____

Утром письмо: ответит в пятницу, письма получил, выйдет не раньше той недели. Похороны бедной Диотимы; только близкие и родные, отличный стрелок, племянник. Городецкий горько плакал, закрывшись рукою. Часть публики нарочно опоздала, часть дезинфицировалась{907}. Сережа и Тамамшев заехали ко мне, второго сплавили раньше. Сережу я подвез по дороге к Аничкову, там обедал еще Каратыгин. Говорили о делах, потом толковали с Аничковым. Поехал к «современникам», играли сонату Акименки, неплохую. У Бенуа была куча народа, «Сириус», «Старые годы», «Стар<инный> театр», художники etc. Беседовал с Тройницким, играли Auber’a и детские франц<узские> песенки. Было скорее хорошо. Теток было явных штук 6 и скрытых шт<уки> 4. Завтра у нас Забела. Скоро письмо: какое-то?

26_____

Утром не выходил; днем был у Мясковского в больнице: как больные делаются ближе; я, впрочем, теперь знаю, отчего я был так тронут им лежащим: в этот же час Наумов при верховой езде вытянул себе связки и слег в лазарет дней на 5. Прислали перевод из «Руна». Была Забела, манерная и не очень приятная; читал, играл, кажется, не очень понравилось. Поехал aux p<ays> ch<auds>, это в последний раз, хотя Петр на 5-й и очень мил, весел и предприимчив. Долго сидел, пили листовку{908}, закусывая яблоком, он рассказывал похабные сказки, возбужд<енно?>. Конечно, взяли втридорога. Вернулся рано и сидел с девами, легши тоже рано.

28_____

Сегодня получил письмо от В<иктора> А<ндреевича> с печальным известием. Читаю Oberman{909}. Проснулся рано. В<иктор> А<ндреевич> болен, это тело, эти ноги — страдают, — возможно ли. В<альтер> Ф<едорович> получил письмо вчера — раньше меня, — что будет извещен о выходах, кто же будет надут: он или я, или оба будем приглашены? Андрей Иванович бодры<й>, самодовольный, рассказывает громким старческим голосом о путешествиях. Сегодня друзья у Бенуа, ну и пусть. Покупал обувь. Поднимался к Иванову. М<арья> М<ихайловна> сказала, что лучше его не видать. На «Балаганчике» Сережа не был, был лишь Блок, отказавший «Супаннику» в пьесах{910}. Мейерхольд мрачен, Бецкий мил и не унывает, Закушняк тоже мил. Поплелся в «Вену», битком набитую, пил с каким-то жестоким наслаждением кофей один, подходил Каменский, звал меня в среду. Дягилева я не видел, к друзьям холоден, о В<икторе> А<ндреевиче> вспомнить не могу — смерть в сердце, пусть его друг, пусть Дягилев, пусть Гофман, наконец, но Нувель, Нувель — непереносно. Давно я не чувствовал себя так покинутым: «пришло время умирать тебе, бедный Алексей»{911}.