Чтение онлайн

12 апреля, среда. Вышла Литературка со статьей про Вульфа и о его передачах. Несмотря на усталость, после полета пошел в спортзала, где тренер Андрей подверг меня щадящей экзекуции. На работе, кажется, ничего нового. Завтра состоится ученый совет, который перенесли, потому что БНТ уезжает. Утром меня перехватила Любовь Михайловна и напомнила, что вечером иду в театр, в «Современник» на спектакль с Нееловой «Шинель».

Пошел, как на праздник, столько было разговоров, такие восторги, так все необычно — Марина Неелова, недавняя травести, играет Башмачкина. К сожалению, все оказалось не так восхитительно. Неелова играет неплохо, но, несмотря на обилие придумок и приемов, было скучновато. А очень жаль, могло бы получиться, если б вспомнили, о чем это культовое для России произведение — о маленьком человеке, о сострадании, жалости и любви к нему. Совсем это не для демонстрации возможностей актрисы. Мне было скучно. У Фокина что-то не получилось, хотя он и мастер формы. Это совсем не фильм по Кафке с Женей Мироновым и не спектакль с Костей Райкиным, где тоже форма и формальные решения. Адреналина не хватает. Обидно до слез, в этих же приемах все могло бы замечательно получиться. Шинель — и дом, и убежище. На поклоны, оставаясь как бы в образе, Неелова выходила величественная как Сара Бернар после «Гамлета». Нашим бабам нейметься, все надо повторить. Повторяют, конечно, повторяют, но вот легенда есть всего у нескольких актрис. Имени основной даже и не называю, все и так вс знают, кого имею в виду.

13 апреля, четверг. Кроме «разного», во время которого сказали, что шофер у нас болен и на машину рот особенно не разевайте, потому что мне самому не хватает (а мы и не разеваем, мы просто забыли, что третьего шофера выгнали и теперь никогда не найдем). Было также сказано, кроме опять же «разного», сказано, что пока денег на зарплату в марте нет, но полагают, что найдут; кроме этого было в повестке дня также Слово о Рубцове и доклад Ужанкова. Слово произносил Смирнов, естественно, не готовясь. Мне это напомнило, как вместо того, чтобы так же произнести слово о литературе Грозного, Вася Калугин рассказал нам о письмах Курбского. Смирнов говорил ложно значительно, обще и чувствовалось, что полно творчество поэта, возможно, не очень хорошо знает. Что касается рассуждений Ужанкова, то все это был взгляд неофита, обо всем, что он накопал и нарыл мы уже говорили на ученом совете много раз. Самое интересное, это его соображение о создании нового логина для института. С этого-то начинать! Идей новых не было. Все, что было проговорено: попечительский совет, помощь Москвы, все это уже звучало много раз и по тем или иным причинам на том этапе отвергнуто.

14 апреля, пятница. Состоялось первое заседание Общественной палаты. По картинке я увидел, что происходит оно в здании Торговой палаты. Мы столько завели разных представительских учреждений, что для них не хватает места. На этом своем заседании палата занялась кодексом своей собственной этики и расовой нетерпимостью и ксенофобией. По телевизору показали писателя-предпринимателя Липскерова, который прямо призывал устраивать обструкцию писателю Лимонову и «многим другим» деятелям искусства, которые с его точки зрения подвержены ксенофобии. Людей, которые гибнут действительно жалко. Телевидение показало нам маленький цыганский лагерь, где-то в Саратовской, кажется, области, где восемь его обитателей, поставивших палатки на берегу реки, были побиты, а двое от побоев скончались. Обвиняют в этом скинхедов. Я не думаю, что русским свойственна какая-то расовая нетерпимость. Но в данном случае телевидение молчит, что очень многие цыганские семьи, как об этом раньше говорило само же телевидение, распространяют наркотики. Рестораны в основном у депутата Общественной палаты Липскерова, банки и нефть у Вексельберга и Абрамовича, рынки у азербайджанцев; молодежь неразумна, она не понимает, что она борется со следствиями, а не с причинами, не разбираясь в том, что своими действиями часто наносит вред людям невинным. Заткнуть эти дыры государству не удастся никакими запретами Лимонова. А к изменению государственной социальной политики государство не готово. Правда, готов Липскеров. Хорошо бы устроить русское гетто.

Вместо вторника провел семинар. Обсуждали неплохой рассказ Светланы Коноваловой.

У театра «Современник» юбилей, приезжал Путин. Имя Олега Ефремова в телевизионном сюжета произнесено не было.

15 апреля, суббота. Весь день дома, слонялся, читал свою вступительную речь, волновался, разбирался с бумагами, ходил за три троллейбусных остановки в универмаг «Москва», чтобы купить пластмассовые файлы для бумаг, но оказалось, что нынче в этом универмаге нет писче-бумажного отдела. Страна пишет на компьютере, если только пишет, и смотрит телевизор. Вечером принялся читать Сережу Шаргунова «Как меня зовут?» в пятом номере «Нового мира» за прошлый год. Это довольно обычное по содержанию и в известной мере повторяющее его «Ура!» повествование, сделанное на семейно-биографическом материале. Но как это написано! Какой замечательный стиль, какая энергия, возможно, это наиболее многообещающий молодой писатель. Я-то в его будущем уверен!

«— Перерыв, — воскликнула повариха. — Ах ты, Петичка!

Толстуха. Кумачовое имя Энгельсина. Свирепо морщинистая, как прокаженная. Красилась грубиянски. Глаза ясные похотью, и вокруг глаз распарено. Она вышла из-за стойки, бдительно качая бедрами, словно неся в себе чан с борщом».

16 апреля, воскресенье. Весь день, как и предыдущий, крутился по дому, писал документы к защите. Надо было написать ответ каждому оппоненту и выступающему, написал заключительное слово, был в некоторой прострации, когда и не думалось и не писалось и даже не жилось. Вечером приезжал на несколько минут Дима Хазарашвили. Среди прочего рассказал, что его академик Воробьев высказался о рядовом Сычеве. Не так то просто, оказывается, все произошло. После исследование у него крови выяснилось, что у него было заболевание, при котором кровь при определенных условиях быстро свертывается, что-то обратное гемофилии, вот это Воробьев, как независимый человек, позволил себе сказать, естественно, тут на него налетели. Вспомнил Кучерену, нападающего на армию и зарабатывающего себе политические очки, а потом и суетную общественную палату. Во истину, Бог меня от ненужного бережет.

17 апреля, понедельник. Я отчетливо сознаю, что нет у меня таланта для того, чтобы передать возвышенною атмосферу, полет духа, тот восторг самоутверждения, которые иногда возникают в человеческих разговорах. Это в тех случаях, когда появляются интересные собеседники. Собственно, это всё произошло на защите моей докторской диссертации, и я могу только, как некий праздный бухгалтер, сказать: кто и что говорил и кто за кем! Возможно, я смог бы в длинной и туманно-точной прустовско-джойсовской манере поставить всё это одно за другим, собрать полные высказывания, свинтить их, отцедить сущее от повседневности. Но нужно другое время и другой интерес. Я невольно сравниваю все это с кандидатскими и докторскими защитами у нас, и должен сказать, что еще раз убедился — сколько значит плотная научная и набравшая за долгие годы сил школа и заинтересованность людей. Наши все куда-то бегут, стремятся, для них даже научная работа — это какой-то отход в сторону; все пахнет килой капустой и старческим ворчанием. Кстати, еще до защиты, размышляя над этим феноменом, а именно, — ежемесячного собрания почти в любом вузе диссертационного совета, подумал: — как это неверно, что при современной нищей профессорской жизни не предусматривается оплата за эту работу ни в виде почасовой, ни в виде повременной; нет плата для оппонентов; нет плата для ведущей организации, пишущий основной отзыв. Надо бы оплатить хотя бы проезд на такси старому профессору. Вот отсидели они почти полный день, с двух до шести часов, включая час за нищим пиршественным столом. А потом Толик, мой племянник Валера и я сам развозили этих очень немолодых людей по разным местам Москвы. Но остались и еще другие, которых тоже надо было бы отвезти. Ведь профессорский быт таков и таковы возможности, что в лучшем случае — они имеют маршрутку за 15–20. А правительство еще хочет убрать даже консультантов при подготовки докторских диссертаций. И опять — торопятся к быстрой экономии, не понимая, что разрушают так необходимую государству группу высококлассных экспертов.

Итак, как я уже написал, защита прошла в возвышенной и торжественной атмосфере. Все это возникло как-то само собой, как у нас иногда в институте при защите дипломов, когда попадается что-то из рук выходящее, как, скажем, защита Лены Георгиевской. В основном оппоненты не читали свои отзывы, они просто войдут в стенограмму, но как бы забыв о самой диссертации, обменивались мнениями между собой «по поводу». А потом вспоминали или просто оказывалось, что говорили они именно о диссертации. Георгий Дмитриевич Гачев, например, говорил о том, что в наше время, когда вместо слова грядет видеолизация, вместо полетов творчества комбинаторика, вместо знания и парения духа — информатика, я поступил как настоящий идеалист, подняв тему духа, что это подвиг идеалиста, что я поднял на щит личность… Он назвал тезаурус, что соответствует действительности, одним из основных инструментов моего исследования, некой пирамидой личности. В атмосфере угрозы культуре слово обретает всеобщий, мировой смысл. Он говорил о сложностях русской и советской жизни. Слово было первой действительностью, все остальные формы самовыражения в масштабах той действительности были поменьше. Культура ждала того, кто выскажется в наше время о высоком смысле слова. Это право не дается, а берется. Ну, дальше Гачев говорил, что в моей работе совпали значение понятий «писатель», «рефлектирующий писатель» и «преподаватель». И хорошо, что, по мнению Гачева, Есин вспомнил, что в литературе существуют только два существа: литература и писатель. Писатель, в серьезном литературоведении, по мнению Гачева, еще не выступал, и Гачева поразило, что эта моя работа появилась в тот момент, когда в литературе и в общественной жизни наступает упадок, а впрочем — он процитировал Гегеля: «Сова Минервы вылетает ночью».

Замечательно выступал Сергей Небольсин, которому конечно уже надоели и окололитературные, но имитирующие литературу, разговоры у себя в институте. Он поставил очень интересный вопрос: кто умнее — ученый или писатель. Когда он это говорил, я все время думал об этом и искал ответ. Сергей говорил еще, что люди любят литературу за то, что она незаметно наблюдает за нами, и мы потом лакомимся этими наблюдениями. Он говорил, что по натуре я иронист и сатирик, я пишу отрицательного героя, «детей ничтожных мира», и тем не менее они выходят на высокий уровень осмысления жизни.

Уже потом, во время банкета… А банкет проходил славно, было все — вино и водка, салаты, овощи, рыба, мясо. И было еще горячее.

Ребята, официанты из кафе «Форте» занесли на 3-й этаж и посуду, и скатерти и огромные блюда с горячим шашлыком. За столом тот же Небольсин высказывал интересную мысль, которую я, уже, вроде бы, от него, и слышал. Он считает, что я сделал то, над чем многие годы билась советская литература, я создал образ положительного героя. Он имел в виду «Марбург». В русской классической литературе положительный герой всегда как-то ущемлен — это или несчастный Онегин или несчастный Рудин, которым всегда чего-то недостает — а вот Есин создал положительного героя, хотя и страдающего, но вполне самодостаточного.

Потом неожиданно для меня выступила Нелли Васильевна Мотрошилова. Она говорила о двух литературах, об антиномии и медиоманическом писательства, говорила так возвышенно, пропуская всё через своего любимого Канта, что мне стало даже немного страшно. Всплыло имя Мераба Мамардашвили, работа о Прусте, которую мне надо обязательно прочитать.

То, что я написал для дневника — бесконечно мало, чтобы совершенно передает атмосферу происходящего. На совете возникла мысль о том, что в наши скучные советы надо запускать новых людей, хотя бы на время подобных защит. В общем, огромный этап моей жизни закончился. Слава Богу. Теперь, конечно, трепка нервов со сдачей документов, но это уже как будет, так и будет. Порадовало, что на защиту приехал Юра Авдеев, подарил мне замечательную картину Семена Кожинаё почти Левитан. Нелли Васильевна тоже пришла с памятным подарком — книжкой Бурлюка, 39 года издания. Еще последняя деталь, связанная с этой выдающейся женщиной. Когда сажали ее в потрепанную машину «Жигули» моего племянника, я сказал ей: «Нелли Васильевна! Ведь сейчас идут выборы в Академию, почему вы не баллотируетесь». И она отвечала гениальной фразой, за которой стояло полное понимание всего того, что стоит за этой баллотировкой: «Я бы пошла, но уступаю место моему сыну, который будет баллотироваться в членкоры. Ему 35 и он может пройти по молодежной квоте».

Кстати, вечером же позвонил Петр Алексеевич Николаев. Боже мой, как тесны в нашем мире связи! С ним мы поделились мыслями о нынешнем списке претендентов в Академию, который напечатала «Независимая газета». По мнению газеты, из 262 претендентов на звание академиков лишь 136 можно назвать профессиональными учеными, поскольку они максимум — завлабы, значит, не обременены многими вненаучными заботами. Другая половина — директора, замдиректора, ректоры, нужные люди. В отделе науки ЦК КПСС разобрались бы со всем быстро. Прилагается и список нужнейших людей и их библиография. Имена на поверхности, книги их, наверняка написанные помощниками, неизвестны. Академия перестает быть академией. Но и среди 136 ученых я знаю молодых и старых монстров. Вот две подобных библиографии «ученых»: министр с.х. Гордеев А.В. — «Продовольственное обеспечение России. Проблемы и механизмы их старения». 2000 г.; Геодезия. Учебник дл с.х. вузов по спец. «Землеустройство». 1993 г.; Систер Владимир Георгиевич — генеральный директор ОАО «Московский комитет по науке и технологиям»: «Гидродинамика винтового канала: Учеб. Пособие. 2003 г.; Химико-технологические технологии переработки твердых бытовых отходов. 2003 год.». В списке еще судья Конституционного суда России, председатель наблюдательного совет банка и даже председатель Счетной палаты. Все они — люди неглупые, каждый надеется не на свои научные достижения, а на собственный административный ресурс. На первой странице газеты роскошный снимок красавца-генерала в форме. Под снимком написано: «Бравый генерал Кузык желает приобрести академический облик».