Чтение онлайн

3) Сравнительное изучение биографий великих людей (набросок этой работы у меня есть на отдельных листах).

Установление определенных типов развития и кривых в творческой производительности.

Писал 2 часа.

Сейчас посмотрел отметки на полях Маха «Популярно — научные очерки», прочитанной мною в «отбросах времени» в августе. Книга доступна почти вполне (за исключением не вполне понятных глав 8-й и 11-й). В общем, направление Маха мне не нравится, в особенности его положение, что цель науки сводится лишь к экономному описанию природы. Я пока не могу привести каких-либо серьезных доводов против него, но как-то чувствую его неправоту (Мах, «Популярно — научные очерки»). В области механики Мах (вместе с Больцманом, Кирхгофом, Дюгемом), видимо, является представителем неорганического мировоззрения (против них, видимо, в механике только Герц), следует ознакомиться также с Дюрингом (и в этом смысле я был не прав), на что обратил внимание Гурвич (в статье «Механизм и витализм»), поставив Маха прообразом витализма (вернее органического мышления). С другой стороны, я не был и совсем не прав, так как Мах, будучи убежденным механистом, допускает и возможность противоположных воззрений. Так, на стр. 328: «Поэтому, если некоторые утверждают, что законы органического мира и мира неорганического, по крайней мере, отчасти различны, то это мнение вовсе не следует отвергать без всяких обсуждений. И если виталисты утверждают, что прежде всего процессы жизни должны изучаться сами по себе, то это требование до тех пор представляется здоровой, основательной, покоящейся на широкой основе фактов, реакцией против претензий физической школы физиологов, пока эта последняя на деле не доказала еще разрешимости своей задачи. Конечно, не исключена еще надежда, что физике в будущем удастся то, что не удалось еще до настоящего времени. Если взять какую-нибудь более тесную область физики, например, то ставила же механическая школа постоянно себе целью свести всю физику к механике, как ее основе. В настоящее время многое указывает на то, что столь горячо желаемое объединение удастся, но не на основе механики, а на основе электродинамики. Делаются же в настоящее время попытки доказать, что механика, как и остальные части физики, составляют лишь более скудные, специальные случаи электродинамики. Так и биология могла бы развиться в учение, в которое физика неорганического мира входила бы только как более простая специальная глава ее».

Кажется, со слов Гурвича (что и Больцман признавал возможным виталистическое понимание биологии и даже допускал ограничение физических законов — энтропии). Видимо, подобные отступления крупных механистов являются, так сказать, их моментами раскаяния. Пожалуй, также несовместима с основными воззрениями Маха (являющегося, как и Больцман, дарвинистом) цитата на стр. 199, где он допускает возможность появления математика, который сумеет так переводить одну органическую форму в другую, как мы превращаем одно коническое сечение в другое; в примечании он даже считает, что такой математик уже нашелся в лице Скиапарелли. Конечно, для дарвиниста такое представление совершенно, по-моему, недопустимо и мне вполне понятно, почему представления естественной системы в моем смысле еще жили в первых сочинениях Э. Геккеля (Генералле морфологи. Губки). Очевидно, наследие идеологической морфологии, и почему эти попытки совершенно исчезли в момент расцвета филогенетических спекуляций в дарвинистическом духе.

Интересны отдельные места книги: стр. 119, первая работа Р. Майера о принципе сохранения энергии (1842) была отвергнута первым немецким физическим журналом, и не лучшая судьба постигла и статью Гельмгольца (1847). Даже Ддвуль встречал затруднения в опубликовании первого своего труда (1843). Интересен факт, что и Майер и Гельмгольц были первоначально врачами. Возможно, что их успех объясняется отчасти именно тем, что они отчасти привнесли в чуждую область наивность профанов; Мах (стр. 161) указывает, что источником идей о сохранении энергии, как и стремление к понятию субстанции, лежит именно в наивном стремлении найти постоянное в пестрой смене явлений (Вопросы детей, — куда девается свет).

Очень интересны рассуждения Маха (стр. 140–143), что взгляд на теплоту, как на движение столь же мало существенен, как и взгляд на нее, как на вещество.

Интересно (стр. 159), что даже Эйлер при занятиях математикой не мог отделаться от впечатления, что его наука, даже его карандаш, превосходят его умом.

По поводу давно прочитанной книги Елачича о глупости мне хочется привести в порядок и занести некоторые собственные мысли по этому предмету, хотя они еще слишком мало определены. Книга Елачича, в общем, очень поверхностна (надо ознакомиться с книгой Левенфельда, см. стр. 14) и далеко не последовательна. Глупость в его изображении характеризуется отрицательными чертами (стр. 42 и 69 — слабость памяти, бедность представлений, медленность мышления, нелюбовь к мышлению, неумение отличать существенное от несущественного, неумение понимать причинную связь, легкая внушаемость, упрямство и нетерпимость). Автор, будучи правоверным дарвинистом, склонен видеть в глупости просто пройденную ступень в развитии, считает ее большим злом и тормозом и считает возможным с ней бороться.

Мне представляется все это совершенно неверным — несомненно, глупость — гетерогенное понятие и далеко не все сорта глупости вредны и опасны. Несомненно, много правды и во мнении Анатоля Франса (кажется, в «Пиерр Нозьер»), что было бы великим несчастием для человечества, если бы оно внезапно поумнело. К числу таких «мудрых глупостей» мы должны отнести прежде всего косность масс (конечно, в сильном развитии она сильно тормозит движение, но полное ее уничтожение имело бы такое же катастрофическое последствие, как уничтожение трения), а затем, так сказать, интенсивную ограниченность; первую можно было бы назвать (и вообще отнести к разряду пассивной), вторую — активной глупостью. Эта интенсивная ограниченность, например, ясна на примере Курбэ (стр. 49) и странно, что Елачич признавая в случае Курбэ «полезность» глупости, совершенно отрицает возможность полезности глупости в случае ученых (стр. 52–54), считая, что глупые ученые никогда не могут внести творческого элемента в науку. Мне представляется, напротив, сомнительным, может ли внести действительно умный человек, что-либо кроме критики, так как широкий ум видит одновременно все трудности (закрытые ограниченному уму), что часто парализует его усилия. В этом смысле опять-таки очень меткие суждения у Анатоля Франса (во «Мнениях Жерома Коаньяра»): Жером Коаньяр именно образец вполне умного человека, который не исключал из презрения, питаемого к людям, и самого себя и это не позволило ему сделаться великим мыслителем. Ж. Коаньяр не питал того убеждения, необходимого для людей науки, что он выше всех бывших ранее гениев. Ограниченность в этом смысле, по-видимому, необходимое условие гениальности. Другим свойством гениальности является непоследовательность (в известном, конечно, смысле) и паралогичность. Здесь опять-таки приходится вспоминать вредное влияние на развитие науки чрезвычайно умных софистов и, пожалуй, общее явление, что прогресс в новых областях идет сначала вопреки здравому смыслу и лишь потом, когда плодотворность нового направления принуждает признать его истинным, начинается работа по подведению основ под новое здание. Поэтому проявления глупости у нормальных людей, конечно, часто вредны и непонятны, но проявления того же свойства у людей, способных, может, сослужить крупную службу человечеству. Поэтому и борьба с глупостью, вероятно, и невозможна (как всякое евгенистическое начинание, да и в случае возможности не принесла бы, по всей вероятности, ничего, кроме вреда, так как усердные гонители глупости, наряду с ней уничтожили бы многое талантливое. Скорее обилие «махровой глупости» может служить, как это ни странно, утешительным признаком, свидетельствуя, что дифференцировка человеческого рода не уменьшается, а ведь, вероятно, именно широкая амплитуда (а не средняя величина умственных способностей) и отличает культурное человечество от некультурного. Сам Елачич признает, что в умственном отношении человечество вряд ли шагнуло вперед по сравнению с Элладой, Вавилоном, Египтом, а значит, и прогресс знания не есть следствие прогресса человечества, а лишь следствие суммирования и накопления знаний.

Писал 2 ч. 35 мин.

У меня давно накапливается нечто вроде проекта университетского устава и, как только окажется некоторое количество свободного времени, я постараюсь изложить все в связном виде; пока же хотя бы схему в грубом виде. Конечно, сейчас главную часть составляет критика существующего, реальная же замена мне рисуется в очень неопределенном виде: отвращение к комиссиям, конечно, послужит к тому, что с этим проектом я буду выступать (уже имея определенное научное имя) не в комиссиях, а исключительно за свой страх, так как путем выступления в комиссиях обычно достигается лишь трата времени. Летом, в связи с проектом нового университетского устава, выработанного Комиссариатом Народного Просвещения и контр-проектом академической группы, я был на 3–4 заседаниях и, конечно, убедился, что среди преподавателей мои точки зрения не имеют совершенно последователей, и даже младшие преподаватели или относятся совершенно индифферентно, или плетутся в хвосте у профессоров. Из сопоставления комиссариатского и академического проекта совершенно ясна мертвенная отсталость нашей профессуры и несравненно более живая струя комиссариатского проекта, имеющего, конечно, массу недостатков (прежде всего, конечно, обилие представителей от совдепов и студенчества, пронизанность коллегиальностью и т. д.

Мертвенность профессуры ясна из следующего:

1) в Москве они упорно затягивали обсуждение проекта и требовали, чтобы он был обсужден сначала на местах; добивались (и, кажется, добились), чтобы не было общего университетского устава, а только общие положения, каждый же университет вырабатывал бы свой проект; это худший вид «власти на местах»; случайно образовавшиеся коллегии при Кассе и др., будут считаться незыблемым фундаментом нового строительства; немудрено, что непотизм будет процветать, как в свое время в медико-хирургической академии (см. Пирогов, «Вопросы жизни»);

2) упорно сопротивляются устройству трех ассоциаций, вернее противодействуют организации научной ассоциации, считая научное дело неотделимым от учебного; на самом деле в Америке уже есть институты «исследовательских профессоров», освобожденных от чтения лекций; комиссариатский проект предвидел, так сказать, устройство академии наук при каждом университете, профессора же, вместо того, чтобы приветствовать такое широкое развертывание университета, всячески старались сохранить его в теперешних рамках.

На собрании в институте Путей Сообщения я один поддерживал комиссариатовское деление на три ассоциации (для меня опасностью представляется соединение с университетом просветительной, а не научной ассоциации), причем указал, что три ассоциации соответствуют трем основным целям идеального университета:

1) национальной (наибольший вклад знания данной нацией в общую сокровищницу);

2) государственной (учебная ассоциация) — подготовка деятелей на пользу государства и 3) народной — популяризации знания. Мое указание, что при старом режиме за университетом признавалась только вторая роль, что научная деятельность его лишь терпелась, а отнюдь не поощрялась и единственным чисто научным учреждением (устроенным главным образом, чтобы не совсем отстать от Европы) была Академия, было понято превратно. Академик М. Д. Дьяконов стал протестовать, указывая, что главная научная работа приходилась на долю университетов, что я и не отрицал, кроме того, указал, что большинство академиков были раньше профессорами. Я хотел указать, что именно тогда Академия Наук и проявляла крупную деятельность, когда она не была богадельней профессуры (Бэр, Паллас, Эйлер, Коржинский) и что поэтому создание ряда новых академий (но отнюдь не с пожизненным избранием) и может послужить сильным толчком для оживления научной деятельности.

Главным стимулом для отрицания необходимости в создании научной ассоциации было, конечно, то, что большинство профессоров являются в лучшем случае хорошими педагогами, а не учеными и поэтому при создании научной ассоциации они боятся попасть в учебную ассоциацию — профессора 2-го сорта. Практически, конечно, невозможно создать сейчас во всех университетах России научные ассоциации, но для меня чрезвычайно симпатичной является основная идея комиссариатского проекта — набросок широкой схемы и затем уже приспособление к существующим условиям, а не выкраивание идеала по существующим данным, как это делают профессора. Чрезвычайно ценной является также, например, идея Игнатьевского проекта, предусматривающего сильное увеличение числа кафедр (сообразно с истинным разрастанием наук). Возражение — что нам основывать новые кафедры, когда и при наличном их числе многие университеты пустуют, есть именно стремление создать бумажное благополучие. Правильным же является, на мой взгляд, именно широкое проектирование университетов, с тремя ассоциациями с большим количеством кафедр, что сразу обнаружит колоссальный недостаток людей и тем вызовет обильный приток молодежи.

Третий пункт косности профессуры — борьба против срочности избрания (в их проекте все та же старая дребедень — избрание до 25-летнего срока, пятилетние перебаллотировки в своем же кругу — «ворон ворону глаз не выклюет»; вообще их проект — жалкое топтание на старом месте. Здесь сам Зернов согласился, что этот пункт будет трудно защищать, так как они не могут привести действительно солидных аргументов в пользу такого длительного избрания. Я считаю срочность избрания одним из наиболее ценных пунктов и полагал бы, что эта срочность должна быть, так сказать, обратно пропорциональна научным заслугам и количеству кандидатов при конкурсе. Например, при полном соблюдении условий конкурса, профессор избирается, положим, на 7 лет: при неполном — на 3–5 лет.