Чтение онлайн

Прочел книгу Шимкевича (в отбросах времени) главным образом потому, что рассчитывал там найти указание на интересующий меняя случай псевдомиметизма у копепод (сходны с жабрами асцидий, в которых они живут), но этого не нашел. Кроме того, ознакомление со взглядами господствующего направления полезно возобновлять потому, что иначе о них можно составить слишком схематическое представление. Например, в книжке Шимкевича меня удивил тот факт, что Шимкевич отнюдь не враждебно относится к принципу цветной фотографии животными окружающей среды (стр. 168), хотя, конечно, пытается доказать, что это отнюдь не противоречит принципу отбора; мне казалось, что принятие подобного происхождения покровительственной окраски свойственно только ламаркистам. Вообще, конечно, книжка не содержит ничего оригинального. Из интересных фактов следует прежде всего необыкновенное обилие учащейся молодежи в средние века (стр. 15) «Жажда знаний была в массах. Монашеские ордена учреждают школы, из которых в Бенедиктинской школе в Монте-Кассино возникают первые медицинские курсы, возникают университеты Парижский, Оксфордский, Болонский и др. и переполняются слушателями. В XII и XIII веках латинский квартал составлял 1/3 всего Парижа, а Альберт Великий мог читать только на Плас Мобер, ибо ни одна аудитория не могла вместить всех желающих его слушать. Число слушателей Михаила Скотуса доходило до 30 000».

Очевидно, что количество интеллигентов в то время вряд ли во многом уступало (в процентном отношении) современному. Если принять во внимание, что, например, в Китае также требуется значительный образовательный ценз для занятия каких-либо должностей, то придется прийти к выводу, что количество выдающихся деятелей культуры вовсе не пропорционально количеству интеллигенции. Это следует особенно принимать во внимание при организации просвещения в России. У нас является избитой фразой мнение о незначительности нашей интеллигенции, тогда как на самом деле наша интеллигенция (судя хотя бы по количеству и размерам наших в высших учебных заведениях) вряд ли во многом уступает по количеству германской или французской. Несомненно, что качественный состав нашей интеллигенции никуда не годится (быстрое развитие и затем прекращение совершенствования или даже регресс, тогда как у западноевропейской — более медленное, но несомненно более стойкое развитие). Вообще наша интеллигенция своей скороспелостью и быстрым заканчиванием умственного роста носит характерные признаки низкой культуры: на более быстрый темп развития ума у детей дикарей имеется ряд указаний, этим же характеризуются и женщины, скорее прекращающие (как общее правило) свое умственное развитие, чем мужчины. Отсюда мне кажется несомненным, что средством к поднятию нашей культуры может быть не увеличение числа учебных заведений (вернее, не только увеличение, так как увеличение числа, конечно, необходимо), а радикальнейшая реформа их в смысле уничтожения перегруженности, создающей только лишние кадры поверхностных и самонадеянных недоучек. Конечно, реформа школ сумеет только уничтожить тормозящие элементы в существующей организации, но не даст еще сама выдающихся культурных деятелей, которые появляются сами собой в определенное время. Это появление крупных гениев в определенное время и в определенной нации представляет из себя удивительную загадку: например, расцвет живописи в свое время в Голландии и Италии, обилие музыкальных гениев в Германии при бедности талантами в области изобразительных искусств. Эти примеры мне сообщил Гурвич, который, как это ни странно, разделает высказываемое многими мнение, что евреи богаты талантами, но не имеют гениев. Мне кажется, что в данном случае (как и во многих других) еврейство разделяет судьбу русского народа, который выдвинул первоклассные величины в сущности только примерно в середине XIX столетия. С этого же времени и еврейство выделило ряд светил первой величины (К. Маркс, Герц, Бергсон, Эйнштейн, Минковский, Кантор; относительно четырех последних у меня нет твердой уверенности, что они евреи) и, видимо, отсутствие гениальных людей до середины XIX века (если не считать Спинозы и проблематической принадлежности Коперника к евреям), объясняется тем, что «еще не пробил час». То же самое, видимо, следует отнести и к современным китайцам и индусам, для которых, напротив, время уже прошло. Вполне возможно и даже вероятно, что времена расцвета повторяются периодически подобно мутационным периодам и, может быть, китайцы и индусы вновь вступят в блестящую полосу.

Читал книгу в отбросах времени. Я вообще решил обновить свои гистологические познания, что, с одной стороны, необходимо для моей деятельности в качестве ассистента по гистологии, а с другой стороны, хочется ознакомиться с классическими произведениями выдающихся гистологов. Книжка Вильсона в общем, производит благоприятное впечатление и, хотя я не могу сказать, чтобы узнал в ней много принципиально нового (книга, конечно, устарела), но все же действительно освежил знакомство с теориями механизма, кариокенеза, теорией архоплазмы, ролью центрозомы, спемиогенезом и в особенности с ролью отдельных исследователей в накоплении материала и теоретической разработке (особенно выяснилось значение ан-Бенедена, Флемминга, Бовери, О. Гертинга, Гейденгайна и др.); всего значительнее, как и можно было ожидать, вырисовывается фигура Бовери, с работами которого (Целленштудиен) необходимо будет ознакомиться в оригинале. С интересом прочел также главу о клеточной химии и физиологии, где очень выпукло изображено значение нуклеиновой кислоты в различном окрашивании.

Теоретическая сторона книги дала, пожалуй, меньше, чем ожидал: пожалуй, общая философия Вильсона действительно исчерпывается теми двумя фразами (стр. 434: «изучение клетки в общем скорее расширило, чем сузило огромную пропасть, отделяющую самые низшие проявления жизни от неорганического мира» и «прогресс науки скорее задерживается, чем ускоряется преждевременными попытками к решению конечных проблем» (которые были мне раньше известны). (Последней фразой Давыдов закончил свою эффектную вступительную лекцию к нечитанному курсу регенерации) и которые побудили меня искать более глубокого отношения к вопросам у Вильсона, чем я встречаю у современных гистологов. Правда, Вильсон относится сочувственно к антицеллюлярным взглядам Витмана, Седжвика, д-Бари, он не замалчивает трудности, выдвигаемые против механистического объяснения развития специфичностью развития; он признает также телеологический характер дробления (стр. 377), но в целом он является правоверным представителем неорганического мировоззрения, что явствует из фразы, стр. 58: «конечно, было бы абсурдным принимать, что целое может состоять из чего-то большего, чем сумма частей».

Из интересных фактов следует отметить:

1) стр. 119 — чередование амитоза и митоза;

2) стр. 139, сходство сперматозоидов мизостом и турбеллярий — эти две группы вообще заслуживают более близкого изучения (следует поговорить с Беклемишевым), так как тут мы, может, можем найти формообразование в сходных стилях двух совершенно различных групп:

(стр. 159, стр. 49 (фиг. 102)), лучистость вне деления (лейкоциты саламандр и желточные ядра); ряд колец микрозом в сперматогониях саламандры по Дрюнеру,

(стр. 326, ф. 156) следовало бы постараться получить такие препараты для демонстративной коллекции, как и ядра личинок Хирономуса

(стр. 35, фиг 14/4) при разрезе стентора приступившего к делению безъядерный кусок закончил образование перистома

(стр. 342); это, по-моему, доказывает, что ядро не есть кинетический и вообще динамический центр, а лишь химическая фабрика;

5) стр. 412, интересны опыты Вильсона, почему-то замалчиваемые сторонниками детерминизма, что даже у Нереис при развитии под давлением, клетки, долженствовавшие образовать первый квартет микромеров, дают энтодерму, т. е. значит и здесь детерминизм вовсе не безусловен, а бластомеры эквипотенциальтены.

Интересно также, что Вильсоном (стр. 372–373) указывается ряд серьезных ограничений правила Бальфура (зависимость дробления от количества желтка) из дробления Нереис, Ариция, образования полярных клеток: тем не менее это правило по-прежнему царит и работа Гурвича принимается совершенно за еретическую.

Потратил всего 3 ч.

Прочел (в отбросах времени) первые две части книги Вольф-Снапека «Дигезандте фотографи ин зиссеншарт унд техник». Ряд интересных указаний: фотографий облаков (стр. 66–67), полярных сияний (1, 75), кристаллизационный микроскоп (1, 86), стереоскопические снимки при помощи одной камеры (1, 93), телеобъективы (11, 53), подводная фотография (11, 56), стереоскопические снимки микроскопических препаратов (11, 46, 87), микрофотография и фотографирование ультрафиолетовыми лучами (11, 27, 43, 47); последнее дает действительно возможность фотографировать структуры, невидимые глазом (литература на отдельном листке). Наибольший интерес, хотя и не специально фотографический вызвало во мне рассмотрение фотографий снежинок.

Мне представляется, что тут целый ряд возникает вопросов, чрезвычайно интересных для биологов. Прежде всего интересна специфичность формообразования снежинок, что заставляет их кристаллизоваться в формах столь различных стилей и притом всегда строго симметричных. Здесь несомненно много такого, что могло бы быть использовано механистами против биологического учения о специальной динамической детерминации. Было бы интересно узнать зависит ли образование снежинки от ее состава (например, та или иная сложность молекулы воды, пошедшей на образование ядра снежинки); показывает ли снежинка влияние на части — интересно бы поставить опыты с регенерацией при помощи кристаллизационного микроскопа (см. у Лемана — жидкие кристаллы) и вопрос о дальнейшем росте снежинок, например, в атмосфере насыщенных паров. Наконец, в том случае, если бы удалось искусственно получать снежинки, интересно было бы поставить опыты с наследованием формы их и возможностью существования «чистых линий». Такие исследования, на мой взгляд, обнаружили бы истинную цену поверхностных аналогий между кристаллами и организмами.

О проявлении математических идей в художественном творчестве и органическом мире.

Мое стремление отыскать математическую формулировку процессам органического формообразования основано на попадании в природе структур, так сказать, бросающихся в глаза своей строгой математичностью, сутурные линии аммонитов, раковины, листья и т. д. На это может последовать такое возражение: математические по внешности линии встречаются и там, где заведомо не может быть и речи о том, что творцом этих линий руководило математическое знание; сюда относятся прежде всего продукты художественного творчества, например, вазы (в особенности, например, вазы эгейской культуры, которые по форме часто совершенно точно передают эллипс или другие кривые — цитирую по статье Брюсова — учителя учителей), затем строго геометрическими очертаниями обладают, например, клинки ножей, хотя здесь вполне возможно участие математики, по крайней мере при современной фабрикации инструментов. Мне думается, объяснить это может тем, что математические линии обладают, так сказать, наибольшей плавностью очертаний и потому всего более удовлетворят нашему представлению о красивом. Иначе говоря, наиболее красивым считается то, что дает, так сказать, наиболее естественную, наиболее плавную изменчивость. Поэтому лица, обладающие художественным вкусом, могут чертить математические кривые, не зная математики, интуитивно улавливая их основное свойство.

Во времена эгейской культуры вряд ли имелись сведения по геометрии и произведение эллиптических ваз именно и объясняется такой интуицией. Это позволяет заложить основание объективной эстетики в области изобразительных искусств, подобно тому, как нахождение гармонии объяснило приятность звуков. Другой, гораздо более интересный вопрос заключается в том, имеет ли объективная эстетика надежду на самостоятельное развитие, т. е. нахождение путей, по которым должно развиваться понятие красоты. Как ни мало мне известна музыкальная область, я все-таки слыхал, что законы консонанса и диссонанса не абсолютны. Их, кажется нарушал Вагнер, а в особенности часто нарушал Скрябин (и, следовательно, учение Гельмгольца о причине приятности созвучий, являясь вполне объективным, исчерпывает только частный случай объективной эстетики в области звука. Подобно этому создание плавных линий может явиться только частным случаем законов объективной эстетики и было бы чрезвычайно интересно, если бы открытие этих законов дало возможность предсказания новых художественных форм. Здесь алгебра не только проверяет геометрию, но и дает возможности гармонии вступить на новые пути или, по крайней мере, подскажет появление этих новых путей. Изучение органического мира может здесь оказать очень большую услугу: иначе как проявлением своего рода декаданса можно объяснить появление причудливых форм Мембрацил и Терттогид, а также многих жуков из семейства Хризомелид и др. Опять таки и в этом декадансе можно видеть не только анархическую изменчивость, а лишь нарушение некоторых норм, обязательных для более строгого классического творчества. Наряду с закономерным декадансом, очевидно, может существовать и декаданс в подлинном смысле этого слова, т. е. полное нарушение эстетических норм, а часто сознательное искание «новых путей во что бы то ни стало». Поэтому вполне возможным является и нахождение так сказать, периодической системы стилей и форм художественного творчества вместе с доказательством ограниченности числа этих форм. Периодическое изменение и ограниченность художественных форм могут быть привлечены к объяснению совпадения вкусов у разных народов в обыденной жизни, в частности, в явлениях моды. Наиболее ярким примером должно здесь служить, хотя бы чрезвычайное сходство туалетов Кносского лабиринта и современных (шляпы, турнюры, декольте, юбки и т. д.) тем более, что здесь совершенно исключается возможность влияния одного на другое.

Разбор брошюры сделан у меня на отдельном листе. Наиболее важным является, пожалуй то, что в мое разграничение витализма и механизма следует внести некоторую поправку: органическое понимание в области биологии не тождественно с витализмом, а является только необходимым к нему условием. Это ясно, во-первых, из того, что позиция Карпова, несмотря на ограниченность мировоззрения, ни в коем случае не может быть названа виталистической, а также из того, что даже в области физики механисты смогут быть как представители неорганического (атомистического — Демокрит, Больцман), так и органического мировоззрения (Герц, стр. 22). Это противоположение тем не менее подтверждает мой взгляд, что и в неорганических науках (а, может быть, и вне пределов естественных наук) имеется противоположение двух основных мировоззрений. Такое же противоположение указывается Карповым и в психологии (душа из элементов простых отношений и душа как форма, стр. 27). Конечно, вопрос о новообразовании форм в неорганическом мире представляет собой большую загадку (Карпов указывает, что мы и здесь часто имеем передачу, а не возникновение формы, стр. 24 — зародыши кристаллов, ионы, осаждающие капли тумана).