Чтение онлайн

17 мая.

Утром пришла Пуаре, только что приехавшая из Петербурга, остановилась у брата, Карандаша. Потом Маковский. Маковский 3 месяца был в Америке. Говорил, имя его там хорошо известно. «Брачный пир» каждому мальчишке известен. Купивший у него картину рекламировал себя и рекламировал художника. Показывал мне купленный им складень за 180 фр. очень древний и оригинальный. За портрет заплатили ему в Америке 3000 долларов, угощали обедом. Верещагин, по его словам, не имел там успеха и продавал дешево. Айвазовский — тоже ничего не продал, остались картины на комиссию. Говорил о своем разводе. Жена его требует 9000 руб. пенсии. Он отдал ей две картины — «Невесту» и «Вакханалию» и говорил, что у нее есть 100 т. руб., так как все деньги он отдавал ей. Вид его не блестящий, немножко конфузится. У него двое детей, мальчик и девочка. Лет ему 54, как говорит.

Вечером в Армии Спасения. У дверей толпа плохо одетых молодых людей и мальчиков, которые стараются пройти в дверь, но два молодых человека из Армии не пропускают, но не всегда успешно. Нам и Бестужеву-Рюмину дали билеты. Поднимаемся в первый этаж. Довольно большая зала, несколько рядов стульев, подмостки с рядом стульев, пианино и кафедра, обитая темно-красным сукном. Сзади к стене — герб Армии, — крест, обвитый буквою S, и два меча, кругом надпись: «Sang et feu» и «Arm'ee du Salut». Над кругом корона с тремя звездами. Французские флаги по сторонам. На стульях человек 20, большею частью в темных платьях и в шляпках высоких, старого фасона, закрывающих лица. На отворотах кофты — буква «S», на воротнике, застегнутом пряжкою с надписью «Arm'ee du Salut», обведенном красным шнуром, на рукавах тройной красный шнурок. Два капитана — девушки. Одна высокая, худая, с продолговатым лицом, другая с круглым, выразительная физиономия. Они выходят из боковых дверей. На эстраде справа от зрителей женщины, слева мужчины. Заседание открывается несколькими словами и молитвою, причем становятся на колени. Господин седоватый, закатив глаза, читает ее. Проповедница, закрыв глаза руками, облокачивается на кафедру и повторяет: «Oui, oui», как бы подтверждая слова молитвы. Открывает книжку «Chants de l’Arm'ee du Salut» и говорит: «№ 27». Читает 4 первые стиха, комментируя их более или менее пространно, потом запевает и все собрание хором. Напев приятный, хотя однообразный. Снаружи доносятся шум и свист. Начинаются возгласы в собрании измененными голосами. Ораторша сначала не обращает внимания, пение помогает заглушать нарушителей тишины. Но она говорит долго, и смех, и крики. Она останавливается, говоря, что так нельзя продолжать, что она просит о снисхождении. «Мы никого не боимся, мы убеждены в правоте своего дела, и нам не впервые это». Смолкают и опять. На кафедру входит мужчина, читавший молитву, говорит, что он не праведник. «Что он такое? Просто то, что называют честным человеком. У меня эгоизм, зависть и т. п., но я сознал свои грехи и стараюсь исправиться». Его почти не слушают, и он говорит среди шума. После него опять женщина.

— «Кто там прячется?»

— «Он боится», — восклицает резким голосом мужчина с неприятным сердитым лицом.

— «Да, боится. У него совесть не чиста, и он прячется.»

Говорит, не слушают. Мужчина резким голосом: «Silence!»

— «О-о-о! а-а-а!»

Мужчина выходит и говорит, что это свинство, что не дают говорить «aux braves filles». Выходит, я жду. Кричат, подражая.

— «Ну, что это значит: «Des b'et`es f'eroces, des brutes».

Собачий лай, мяу, мяу на разные голоса. Покричал, стих.

Девушка встала и говорит с улыбкою:

— «Кажется, между нами есть животныя».

Смех одобрения. Смущены нарушители. Вообще женщин слушают с большим приличием, чем мужчин.

После этой бурной сцены тишина. Слушают довольно долго.

Мужчина — «Благодарю нежно, что слушали».

Опять смех и крики.

Девушка говорит, чтобы вышли нарушители, иначе нельзя продолжать заседания. «Что это за люди. У них совесть неспокойна, нет религии, нет бога. Не может быть. В глубине их сердца есть бог, но они его забыли. Не может не быть бога. Они ведь знают, что человек не может поручиться ни за минуту своего существования. Может быть, через полчаса кого-нибудь уже не будет, он умрет и предстанет перед богом.»

Другая девушка — о сеятелях, дурная почва и хорошая. Читает Евангелие. Это слово божие. «Так было и при Христе, так же слушали. Павел вообразил, что он приносит пользу римлянам, спасает госуд., народ, когда гоняет христиан, но слепота его прошла, и он стал одним из первых. Так и у нас. Эти крики, этот шум от тех, которые хотят нас заставить замолчать. Но мы прочли слово божие, не наши это слова, а божие, чрез мои слабые уста говорит бог» и т. д. Просто, весьма убедительно и сердечно говорит.

18 мая.

В Maison Lafitte с Татищевым у Маковского, который купил у Верещагина за 45 т. фр. его помещение. Это почти даром. Верещагин заплатил за одну землю, на которой ничего не было, 50 т. фр. (19 000 кв. метр.), сам посадил деревья, платя иногда по 100 фр. за дерево. Мастерская огромная, красиво декорированная картинами, антикварной мебелью, коврами, гобеленами и пр. У Маковского двое детей от новой супруги. Она просила меня поговорить о разводе мужа с его женою, Ал. Петр. «Положение фальшивое», — говорит она. Понятно. Отец ее бывший казначей, честный человек. Лечится в Париже. Мать ее живет с ними. — Видел эскиз «Минина». Эффектная будет картина. Но Минин едва-ли выйдет. Пейзаж прекрасный. Много этюдов с натуры в Нижнем.

Скальковский рассказывал о Сбышевском, командире корабля, все сдал честно и уехал на восстание. (Уроженец Николаева, Скальк-го знал он мальчиком, когда был морским офицером в Одессе). Пока добрался, восстание кончилось. В Париже выдавали. Он пробрался в Англию, работал в Шотландии на жел. заводе простым рабочим, не зная языка. Потом переехал в Париж, первый стал интересовать французов русскими дедами, имел миллионы, потом все потерял. Теперь занимается комиссионерством. Прощен, ездит в Петербург. Ему 65 л., но еще бодрый и деятельный.

Обедал в Caf'e de Paris с Татищевым, Бестужевым и Петипа. Последние уехали в цирк. Мы с Татищевым оставались. Он рассказывал мне чрезвычайно интересную историю свою во время кампании, когда он приехал в Белу с депешами от Горчакова. Сухой прием, не пригласили к обеду. Суворов заметил, сказал государю. Тот позвал его… Говорил с ним. Перемена. «Да, в. в.» — «Нет, в. в.» — Окружающие: «Как можно! Надо: — точно так, в. в. Никак нет, в. в.»… Управлял дипломатическим Комитетом (?) у Тотлебена и сносился с королем румынским Карлом. Гринвицкий редут. Две роты. — «Пусть просит письменно. Я должен отказаться от трона, если признаю свою армию трусливою», Скобелев и румынские офицеры, с которыми он поехал на аванпосты, трусы. Воспитанники французских школ. Кн. Имеретинский, которого хотели назначить послом в Константинополь, умный, деятельный. Тотлебен ему многим обязан… С женщинами слаб. В 1875 г. обедая в Пеште с имп. Франц-Иосифом. Приехал с красносельских маневров генерал Дегенфельд. Последний хвалил русскую армию, пехоту, солдат. Но что касается артиллерии, инженеров, то говорил, что все это слабо: «Напоминает состояние этих частей у нас при Евгении Савойском.» Татищев, несмотря на этикет, сказал: «Да, может быть лучше было бы, если бы и в австрийской армии эти части напоминали Евг. Савойского: тогда были бы победы, а не поражения, вроде Кениггреца». Все смутились. Император покраснел и, обращаясь к Дегеафельду, сказал: «Это первый секретарь русского посольства» (Татищев был во фраке, а потому генерал не знал, что это русский) и к Татищеву: «Вы совершенно правы». Вена недели три говорила об этом.

25–30 лет тому назад Татищев играл выдающуюся политическую роль. Он — очень даровитый человек и повредил себе и тем, что даровитых не любят, и тем, что у него кружилась голова, и своим языком. Он сам это говорил. У меня к нему невольная симпатия, и я желал бы ему всего лучшего.

Лобанов, будучи послом в Константинополе, прозевал Критский договор во время берлинского конгресса, когда целость Турции была признана. Не прозевай он этого, а сообщи во время, — берлинский договор мог бы иметь другой исход.

В цирке мисс Дудлей ногами держится за трапецию, висит вниз головой, поет, и в это время на трапеции, которую она держит руками, атлеты упражняются. Потом держится зубами. Глупо и скучно. Шансонетки, певица, открытая спереди и сзади, похабщина, а патриотизм воспевает.

19 мая.

Татищев видел Довеля, который говорил, что французская армия не обладает ни дисциплиной, ни выдержкой прусской армии. «Для нее нужна идея, одушевление, как было при Наполеоне I. Это одушевление даст французам русский союз. Распадется он, — у нас не будет армии.»

Жена Монтебелло и жена Шишкина поссорились между собою, а отсюда и мужья их.

Моренгейм не может забыть Рибо, который его выдал. Дерулед и Мильвуа что-то затевают против правительства.

Бернштам делает группу Христа и Магдалины, и я к нему еду посмотреть. Де-Роберти говорит, что «Tisserands» напоминает всего более русскую действительность. У Бернштама. Масса бюстов: Ренан, Боголюбов, Ришпен, Зола, Сарду, Доде и т. д., целые десятки. Великие князья Владимир и Алексей. Сергей в боярском костюме, но накинута сверху шуба. Проект памятника Ильину при Чесме: на пушке бюст и кругом якоря. Палач с блюдом, на котором голова Иоанна Крестителя, девушка у столба, привязанная. «Христос и Грешница»: та у ног его сидит, стыдливо закрыв лицо полою его одежды. Христос положил руку на голову, сам смотрит вдаль. Лицо доброе. Работа только что начата. Небольшая статуэтка, изображающая государя, снята с карточки. Хочет изобразить Дмитрия Донского, попирающего ногой татарина. Поговорили о том, что у нас нет памятника Дмитрию Донскому, Ермаку, Ивану III, Михаилу Федоровичу, Алексею Михайловичу, царствование которого так значительно. Это было бы хорошее поощрение русскому искусству.