Чтение онлайн

— Как – заложить?

— Ну, очень просто. Замуровать дверцы, и всё. Чтобы вместо шкафа была сплошная стенка.

— И что каменщик?

— Что – каменщик… Каменщик стал замуровывать. И замуровал. А жена, как увидела, как заплачет, как упадёт на колени… А муж ей говорит: «А чего же вы плачете? Вы же поклялись, что там никого нет. Ну, вот… нет – и очень хорошо!»

— А что, там по-правде кто-то был?

— Конечно! Там её любовник сидел!

— Люб-о-овник?

— Ну, да. Испанец один. Сидел и молчал, чтобы её не выдать и не опозорить. И так там и остался, замурованный…

— А шкаф насовсем замуровали?

— Ну, конечно?

— И открыть нельзя было?

— Конечно, нельзя! Как же откроешь – там кирпичи и цемент!

— Ужас какой! – (Пауза). – Там же, наверное, ВСЕ ЕЁ ПЛАТЬЯ БЫЛИ!

___________

Люди, на этом я с вами прощаюсь на месяц! Не разбегайтесь за это время - мне с вами хорошо! Я буду скучать...

Счастливо всем!

В середине июня за рекой косили траву. Сумрачные пожилые косилки, прихрамывая и вздыхая, катались по горячим от солнца лугам и выплёвывали мелко нарезанную зелень в подставленные кузова грузовиков. Насыпавшись туда и утрамбовавшись, зелень тотчас переставала пахнуть свежевыжатым травяным соком и мёдом и начинала пахнуть силосом и навозом. Её увозили куда-то за туманную гряду тянувшихся у горизонта животноводческих комплексов.

Под вечер косилки уезжали, оставляя после себя в лугах дивные геометрические фигуры – круги, ромбы, квадраты, равнобедренные треугольники с кривоватыми биссектрисами, кресты, звёзды и лохматые спирали. Ближе к ночи туда слетались инопланетяне, щёлкали фотоаппаратами, делали записи в блокнотах, измеряли ромбы и круги рулеткой и оживлённо дискутировали.

Когда я была маленькой, солнце пахло жареной картошкой, сухой травой и разогретой в лучах кожей на тыльной стороне ладони.

Интересно, что с тех пор оно сильно постарело, подурнело и озлобилось, но пахнет по-прежнему всё так же.

Боже, как хорошо вновь оказаться в Вавилонской библиотеке!

Ну, отгадайте же, отгадайте загадку: что такое АНГЛИЙСКАЯ ФРЯ В ОЧКАХ?

Впрочем, вы все умные, вы ж сразу догадаетесь...

________

Эх, вы! я так и знала, что не догадаетесь! А я вот, когда мне подали требование, на котором было написано "Английская фря в очках"... я, можно сказать, и глазом не моргнула. И сразу поняла, что человеку нужно. Это - "АНГЛИЙСКАЯ ФРАЗЕОЛОГИЯ В ОЧЕРКАХ"!

Так-то!

Лёнечка

В студенческие годы я иногда подрабатывала на каникулах в маленькой сельской избе-читальне.

Это и вправду была изба. Темноватая, пахнущая пыльной геранью, ламповым керосином и старыми газетами. На длинных занозистых полках вперемешку стояли тома из собрания сочинений Ленина, книги по животноводству, истрёпанные останки детективных романов, полузапрещённые Камю и Сартр в чьих-то сомнительных переводах, подшивки «Роман-газеты» и тяжеловесные, благоухающие формалином раритеты с иллюстрациями Билибина и Доре. Я часами пыталась внести в расстановку всего это великолепия хотя бы подобие некоторой системы. Книги не спорили и не сопротивлялись, но через пару дней вновь тихо, без шума и скандала, оказывались на своих местах.

Самыми частыми моими посетителями были хмурые подростки, которые брали у меня Толстого и Чехова, подолгу с ненавистью смотрели на их обложки, а затем быстро запихивали их обратно на стеллажи и, мысленно сплюнув, бежали прочь. Приходили и люди помладше, в которых школа ещё не успела воспитать отвращение к чтению. С этими мы подолгу обсуждали подробности походов Александра Македонского, которые я черпала из Плутарха, а они – из романов Лидии Воронковой, что, соответственно, являлось причиной наших бурных разногласий в трактовке того или иного исторического факта. Самым же младшим из моих постоянных читателей был Лёнечка. Думаю, в то время ему было около шести лет. Он был разговорчивый малый, но, к сожалению, я совершенно не знала его языка, и это очень затрудняло нашу коммуникацию.

— Скажите, а вы сами-то его хорошо понимаете?
– осторожно спрашивала я у матери Лёнечки, приводившей его ко мне по утрам.

— Да какое там! – весело отвечала мать.
– Так, кой-чего понимаю. Но мало. Лопочет чегой-то целыми днями – как его поймёшь!

– Ведь он уже большой мальчик, - не отставала я, мучаясь при этом неловкостью от собственной бестактной настырности. – Шесть лет ведь ему, да? А говорит, как двухлетний. Надо же, наверное, что-то с этим делать? Заниматься с ним как-то… и вообще?

– Да кто ж с ним будет заниматься?
– отмахивалась мать и улыбалась кроткой отсутствующей улыбкой. – Ничего-о, выправится. Я сама, вон, до четырёх лет вообще не говорила. Ну, дурачок он у меня, ну – что ж делать? Уж какой есть.

— Логопеду бы его показать, - бормотала я, хорошо понимая, что говорю чушь.- Или психоневрологу.

— И-и-и… Какие ж тут мопеды-логопеды! – смеялась мать. – Ладно уж. Что будет, то будет. Вы уж не гоните его, пусть он посидит у вас тихонечко часочек-другой… а я скоро обернусь. Он смирный мальчик-то, не озорник. Пусть уж посидит, а?

Лёнечка и вправду был смирный и нетребовательный читатель. Он мог подолгу возить из угла в угол облупленную пожарную машину со сломанной лестницей и задумчиво гудеть в такт её движению. Или рисовать на старых инвентарных книгах длинные волнообразные полосы и кружочки. Или рассматривать книги с гравюрами Доре и рисунками Билибина, которые я раскладывала перед ним, предварительно обыскав его и отобрав все пишущие и колющие предметы. Он листал их, тыкая пальцем в буквы, и размеренно сопел. Почему-то особенно он привязался к подарочному изданию Шекспира в оформлении Бродского. Разглядывая его, он увлечённо рассуждал сам с собой, но сколько я ни прислушивалась, не могла разобрать в его речах ни одного знакомого мне слова.

Незадолго до своего отъезда в город я подарила ему пластмассового суслика. Суслик стоял на задних лапах, подбоченившись и вздёрнув подбородок, и с гордым вызовом смотрел прямо перед собой Лёнечка восхищённо ахнул, повертел его в руках, а потом сказал:

— Налентава пакос.

— Да, да, - привычно покивала я. – Мир, дружба, одним словом.

— Налентава покос, да? – с неожиданной настойчивостью повторил он и потащил меня за рукав к полке с русской поэзией.

— Ты что, Лёнечка? Тебе чего? – удивилась я.