Чтение онлайн

Моя подруга пишет исторический роман. А я читаю и придираюсь. Так уж заведено в природе – те, у кого нет собственных детей, лучше всего знают, как их воспитывать, и постоянно лезут с поучениями к тем, у кого они есть.

— Про отступление французов по Смоленской дороге надо писать ярче. «Холод, голод» - этого недостаточно. Надо, чтобы читатель хоть на капельку, хоть на малую толику прочувствовал, КАКОЙ ужас там был на самом деле. Это надо немножко развернуть, по-моему.

— Знаешь, что? Иди ты – знаешь, куда?

— А, да. Знаю. Сейчас пойду. Только ещё несколько моментов. Вот этот твой француз, уже в России, уже служит гувернёром, все к нему хорошо относятся, и жалование приличное, и дети послушные, и хозяева интеллигентные, не Троекуров какой-нибудь… А он всё страдает и страдает. Надо как-то объяснить, в чём тут дело. А то читателю, по-моему, непонятно, чего это он от такой жизни идёт топиться в Яузу…

— Знаешь, что? Иди ты…

— Да-да. Я понимаю. Иду… Нет, я ни в коем случае не хочу вламываться в твою творческую лабораторию, я понимаю, как там всё хрупко и как много опасных для жизни соединений… Я только вот чего не понимаю. Этот генерал-губернатор… или кто он там?... когда проезжает по мосту и видит человека, облокотившегося на перила, - как он сразу, по одной только спине, распознаёт в нём француза и обращается к нему по-французски? И как он сразу, по той же самой спине, догадывается, что этот человек не просто смотрит на уток и любуется окрестностями, а собирается среди бела дня, у всех на глазах, сигануть в воду? Говорит ему «Месье, извините, но это не выход». И едет дальше. И француза вдруг озаряет: да, конечно, действительно, не выход… «Лошадь, чего это ты? – И правда, чего это я?» Главное, что он сам не может вспомнить, из-за чего он собирался топиться! Это что – в те времена было в порядке вещей? «Вот стою на камне, дай-ка брошусь в море»… Чуть захандрил с утра после вчерашнего, как сразу в Яузу? Теперь понятно, однако, отчего в ней вода такая нехорошая….

— Знаешь, что?

— Знаю, знаю. Ухожу. Прости, ради Бога.

На улице была метель. Ледяная и неотвязная. Из той породы метелей, которым всё равно, что на тебе надето: финская куртка с двойным капюшоном, заячий тулуп или шинель линейного пехотного полка. Для неё всё это настолько не препятствие, что просто смешно говорить. И дорога была бескрайняя и беспредельная, пузырящаяся жирным мазутным снегом, переливающаяся адскими жёлтыми и алыми огнями и местами уже фактически смоленская; и воздух благоухал, как преисподняя, давясь позёмкой и выхлопными газами, и вороны плакали на ветках, и до Яузы было ещё так далеко – ну, просто страшно подумать, как далеко… И я свернула в переулок, к монастырю, и увидела, как прямо над ним, в чёрном, исхлёстанном метелью воздухе раскрываются небесные шторки, и становится виден тёплый круг от настольной лампы на тёплом линолеуме, и сервант, набитый бледной узорчатой посудой, и девочка, читающая книгу под лампой и периодически тычущая себе в нос кончиком собственной косы, и жёлто-красный радиоприёмник на полке. Московское время – двадцать один час.

Как это близко, однако. Просто страшно подумать, до чего близко. Один шаг – и всё…

Господи, как же просто!

— Нет, - сказал у меня за спиной милиционер с драконом на поводке. – Извините, мадам, но это не выход.

Каким-то чудом он сразу распознал, что обращаться ко мне можно только по-русски.

— А где же?... – на всякий случай спросила я.

Милиционер вздохнул, одёрнул кольчугу и показал на небо. Метель куда-то подевалась, и небо успело расчиститься, и над ближайшей берёзой висела надпись, сделанная из звёзд «ВЫХОД С ПРОТИВОПОЛОЖНОЙ СТОРОНЫ».

— Видите ли, с противоположной я уже пробовала… - деликатно кашлянув, начала я.

— Ну и зануда ты, мать моя, - вздохнул милиционер, передвинул ножны с живота на бедро, покрепче перехватил цепь с драконом и пошёл дальше, увязая валенками в сугробах. Дракон мотал мордой, упрятанной в намордник, и по пути поджимал то одну, то другую лапу, пытаясь стряхнуть снег, набившийся в чешую. На ледяной дорожке лежала банановая шкурка и обижалась, что все кругом поскальзываются и падают совершенно без её помощи. У монастырской стены сидела румяная нищенка, держала на коленях иконку Тихвинской Божьей Матери и грела над ней озябшие кисти рук. А звёзд на небе было много, как в детстве, - даже на две или три больше. И луна была видна, очень даже хорошо. На ней валялся с трубкой пан Твардовский, болтал ногой и дразнил петуха. Видимо, он ждал к себе этим вечером барона Мюнхаузена, но тот припозднился из-за метели, а может быть, и вовсе отложил визит до следующей луны.

Маленький отечественный мужичок висит на лацканах большого закордонного дяденьки и лепечет, сияя глазами:

— А я вашего Гитлера уважаю, да! Я его очень уважаю. Я всех ваших знаю, всё высшее командование: Денниц, Бломберг, Канарис… ну, Канариса все знают… потом ещё… кто ещё?...А! ну, Вернер, Бек, Браухич, Остер… но это уже не то, это уже другое…. Но это же надо понимать, что это за люди, да? Это же – люди, это же – элита, это же – сверхчеловечество! Верно я говорю или нет?

По лицу мужичка видно, что он сильно и мужественно пьян; глаза его горят невыносимо вдохновенным светом, разбрасывая искры по окружающим сугробам. По лицу захваченного им в плен немца разлито брезгливое недоумение, а в глазах тускло светится слово Hilfe. Видимо, осознание себя гостем в этом странном месте мешает ему прихлопнуть ладонью ползающего по нему сверхчеловека.

— Lassen Sie mich in Ruhe! – не выдерживает он наконец. – Вы… как сказать?... вы ошибли себя! Я - не наци, я – Jude! Вы понял меня? Еврей!

— Еврей?! – Глаза сверхчеловечка мгновенно вспыхивают совсем уже каким-то диким, неземным восторгом. – Эт’ ж хорошо! Эт’ здорово! Я уважаю евреев, да! Я их о-о-чень уважаю! Я всех ваших патриархов знаю: Авраам, Исаак, Иаков… Давид ещё, но Давид это не совсем то.. да… Потом ещё – Сара, Ревека, Лия, Рахиль…. И пророков знаю: Амос, Иеремия, Иезекиил, Малахия…. Какие были люди, да? Это ж были люди!

«О, блин!» - думаю я, пробегая мимо. Хотя, в принципе, этого слова не люблю. Но если кто-нибудь знает что-то, более подходящие к данному случаю, я с удовольствием воспользуюсь.

Бабушки у подъезда. Очень старенькие.

БАБА ШУРА. Поехал вчера в пролубь окунаться. Матери не сказал, ни-ни. Куды! Она бы не пустила. Мне только сказал, и то по тихому, чтоб мать не слыхала.

БАБА КАТЯ. Кто поехал-то? Дед?

БАБА ШУРА. Да какой дед? Какой дед? Дед уже, вон, три года как отокунался! Где он дед-то? На погосте лежит, меня дожидается… Говорю тебе – Юрка поехал. Внук.

БАБА КАТЯ. Куда поехал-то?

БАБА ШУРЫ. Тьфу ты… Говорю же – окунаться! В пролубь. Крещенье же – что, забыла, что ль?

БАБА КАТЯ. Не забыла. Помню. А поехал-то он – куда?

БАБА ШУРА. Снова-здорово. «Куда, куда!». В жопу на пруда! Говорю ж тебе – в пролубь поехал окунаться!

БАБА КАТЯ. А где пролубь-то?

БАБА ШУРА. Говорили по телевизору – по всей Москве теперь наделали. Семьсот штук пролубей. А Юрка поехал в Андреевскую, которая рядом с Парк-культурой. Но только его не пустили. Батюшка вышел и сказал: нельзя. Измеряли воду, определили – не та. Святости мало.

БАБА КАТЯ. Ишь, ты. И что ж, так и не пустили?

БАБА ШУРА. Так и не пустили. Милиция кругом всё оцепила, чтоб никто не пролез. А что ж – правильно. Нельзя – значит, нельзя. А как же?

БАБА КАТЯ. А что он, твой Юрка, верующий, что ль? Он же неверующий!

БАБА ШУРА. Здорово-приехали! Это Юрка-то неверующий? Как он может быть неверующий, когда он людей режет, живьём! Ты сама своей дурной головой рассуди – как он может их, не помолимшись, резать? Вот то-то и оно!

Внук Юрка, как вы, без сомнения, догадались – полостной хирург. Говорят, очень хороший.