Чтение онлайн

«Новая библиотека поэта» существует с начала 90-х, когда произошла размолвка между авторитетной редколлегией прославленной «Библиотеки поэта» (главный редактор – Александр Кушнер) и издательством «Петербургский писатель», оказавшимся правопреемником ленинградского отделения «Советского писателя» и держателем бренда. В результате редколлегия переназвала серию и ушла в «Академический проект», где больше десятилетия не без напряжения, перебоев и упущений поддерживается традиция, у начала которой стояли Горький и Тынянов. То, что «Новая библиотека поэта» заслуживает благодарности и поддержки (лучше бы не «премиально-разовой», а постоянной), совершенно бесспорно. Но столь же бесспорно, что в 2006 году серия приросла не только книгами Белого и Самойлова – тогда же вышли тома Семена Кирсанова, Александра Галича, поэтов, павших на Великой Отечественной войне, антология «Петербург в поэзии русской эмиграции (первая и вторая волна)».

А коли так, можно предположить, что награды удостоилась не серия как таковая, а конкретные книги. Которые, как и все прочие «издания классической художественной (равно – мемуарной, документальной, религиозной, научной, философской) литературы», не сложились сами собой (или волением генерального директора издательства), но были сделаны конкретными исследователями. У которых есть имена и фамилии. Двухтомник Андрея Белого подготовили (составление, текстология, вступительные статьи, комментарии) Александр Лавров и Джон Малмстад. Составлением и подготовкой текстов «Стихотворений» Самойлова занимался Виктор Тумаркин, вступительную статью к тому написал я, над комментарием мы работали вместе. Точно не знаю, оповестили ли Лаврова и Малмстада о награждении издания, которого без них просто не было бы, пригласили ли их на праздничную церемонию, но сильно в том сомневаюсь. Потому как Тумаркина и меня (это знаю доподлинно) никуда не звали и ни о чем не информировали. Равно как и здравствующих наследников Давида Самойлова, предоставивших нам возможность работать с его архивом, публиковать и интерпретировать стихи, прежде почти никому неизвестные, но весьма важные для воссоздания истинного образа поэта, построения его литературной биографии да и истории русской словесности второй половины ХХ века. Имена же людей, делавших книги Белого и Самойлова, на официальных сайтах совершенно одинаково блистательно отсутствуют. Как, впрочем, и имена главного редактора «Новой библиотеки поэта» Александра Кушнера (решения об издании тех или иных книг, о выборе специалистов, готовящих издания, вроде бы принимаются не издательством, а редколлегией серии) и редактора Анатолия Барзаха, чьи вдумчивые вопросы и замечания весьма помогли в работе над первым научным изданием стихов Самойлова. Короче говоря, все, кто имел прямое отношение к премированным книгам, для награждающих (а потому и для прессы, а потому и для общества) суть лица несуществующие.

Здесь не место рассказывать о многолетних и многочисленных трудах члена-корреспондента РАН Александра Лаврова и профессора Джона Малмстада, замечательных историков литературы, высоко ценимых мировым славистическим сообществом. Филигранно подготовленный двухтомник Белого – лишь один эпизод в насыщенных творческих биографиях незаурядных филологов, опубликовавших и истолковавших такие горы сложнейших текстов (преимущественно – символистских), что голова кругом идет. По понятным причинам я не могу сполна выразить свое отношение к работе моего соавтора, настоящего первопроходца и подвижника, освободившего многие стихи Самойлова от цензурных и редакторских вмешательств, выстроившего тексты в реальной хронологической последовательности (это фундамент будущей биографии поэта!), решившего еще целый ряд совсем не простых задач.

Не за Лаврова, Малмстада и Тумаркина я вступаюсь (и тем более – не за себя). Просто случившийся скверный анекдот великолепно демонстрирует уровень нашего одичания. В перестройку, когда вдруг стало можно , обрел популярность лозунг: Бросим в массы ТЕКСТЫ! Подразумевалось, что совершенно не важно, кто эти самые тексты будет готовить, в каком виде они к читателю придут, как будут откомментированы и соотнесены с якобы знакомой литературой. Вместе с достойными публикациями, часто опережая их, на читателя двинулись неудержимые (да почти никто и не пытался их сдержать!) грязевые потоки беззастенчиво наглой халтуры, оттеснявшей выверенные (большого труда стоившие) работы на глухую обочину. Эдиционно-комментаторская культура и прежде в большом фаворе не была, но какое-то смутное представление о приличиях все же слабо брезжило. На наших глазах оно (чем дальше, тем больше) обращается в ничто. Это не значит, что у нас нет качественно сделанных книг – это значит, что публика систематично приучается не различать издание и типографский продукт, творческое решение исследователя (составителя, комментатора) и его имитацию. Да и как различишь, если, с точки зрения Ассоциации книгоиздателей России, тома «Новой библиотеки поэта» возникли без чьего-либо воспомоществования? Сдается, скоро увидим мы «Евгения Онегина» и «Мертвые души» не только без вступительных статей и комментариев (зачем пудрить мозги потребителю и удорожать производство!), с диким количеством опечаток и пропущенными страницами (такое и сейчас в порядке вещей, редактор и корректор – профессии вымирающие, экономить умеют на всем), но и без сомнительных имен Пушкина и Гоголя на обложках и в выходных данных. Да не все ли равно, кто написал про девушку, которая сперва запала на шизанутика, а потом вышла замуж за представителя силовых структур, и про почти крутого бизнесмена, которому почему-то не удалось прокрутить вполне перспективную схему? Допускаю, что эти изделья стяжают награду за «лучшее издание классической художественной литературы». Потому как других вообще не будет.

«Беседная повесть» (авторский подзаголовок) Ирины Поволоцкой «Жаворонок смолк» и просто повесть Ирины Васильковой «Садовница», скорее всего, сошлись в июльской книжке «Нового мира» не случайно. Редакторский ход логичен и эффектен: истории тематически схожи; их сперва бросающееся в глаза противостояние в итоге оказывается снятым – столкновение текстов, не запланированное авторами, но неизбежно настигающее читателя «Нового мира», неторными путями выводит к смысловому единству. Впрочем, сильное стратегическое решение чревато нежелательными, но вполне вероятными сложностями. Ознакомившись с «Садовницей» и приступив к повести Поволоцкой (или наоборот), читатель может не разгадать редакционного замысла, предположить, что имеет дело с механическим повтором, и отложить журнал. Критик же буквально обречен на сопоставление двух повестей, хотя и «Садовница», и «Жаворонок смолк» видятся мне самоценными – весьма значительными и радостными – литературными событиями, достойными отдельного подробного разговора. Жаль, что придется пожертвовать многими деталями (обе повести должно читать медленно, «по словам», отыскивая неожиданные смысловые рифмы, отслеживая скрытые повороты сюжетов, вслушиваясь в резко индивидуальные повествовательные мелодии), но что поделаешь, если два художника поведали об одной и той же боли. Той, что мало кого минует. Обе повести – об умерших матерях.

Вечер за вечером мать рассказывает дочери о том, как жила, любила, мучилась, как прошла сквозь страшный русский двадцатый век, как теряла близких, как терпела то, чего нельзя вынести, как лелеяла ее – единственную дочь, которой и прежде было не до матери, а теперь и подавно не нужен печально-нежный лепет об исчезнувших людях и сохранившихся чувствах.

«Не уходи, Лизонька! Ты всегда уходишь…» Уходит не дочь, а мать, та, что давным-давно маленькой девочкой сочинила стихи о победе света над тьмой:

В финале «Садовницы» «замороченная обидами» героиня-рассказчица идет

Рассказывает героиня то, что мы уже знаем. И слышит в ответ:

Пробел, абзац, курсив отставлен:

Лизонька, расслышавшая (наконец? или и прежде слышала?) смолкшего жаворонка, прямо этого вопроса не задает, но звучит он в «беседной повести» так же отчетливо, как в «Садовнице». И так же трагично. Покуда мы живы, нам не дано знать, простят ли нас ушедшие родители за всю ту боль, что мы им причинили. Можем только надеяться. И осознавать, что по любому «разумному» счету прощения не достойны. Какими бы людьми (по мирским меркам) родители наши ни были. Как бы к нам ни «относились».

Хрупкая дворяночка, выдержавшая всю бесчеловечную советскую эру (она родилась незадолго до катастрофы 17-го года), ласковая и открытая мама-жаворонок любила всех, кого можно было любить (мамочку, неродного папу Мишу, бабушек, дедушку, сводную сестру, родных и друзей, даже отца, который бросил мамочку, даже мужа, который бросил ее саму), но всех больше – ненаглядную колючую Лизоньку. Выстроившая свою жизнь правильно и строго, умевшая делать любое дело с блестящим совершенством, несгибаемая «мама-садовница», кажется, не любила никого – и всех меньше злосчастную, восхищенно взирающую на нее дочь («“Дрянь такая!” – это ты мне с детства»). «Садовница» не хотела (органически не могла) «рассиропливаться» – ей всегда было нужно держать дистанцию и «строить» безнадежного гадкого утенка, который никогда не станет лебедем. Почему? По определению. Потеряв сына, она произносит «Дочь не в счет», и много что уже знающий читатель этой «снежнокоролевской» реплике удивиться не должен.

Все так, но любящей «маме-жаворонку» кажется (вопреки «фактам», доводам разума, душевной мягкости и привычке терпеть), что она, ее судьба, ее трагический и счастливый опыт, ее удивительная способность любить и быть благодарной дочери не нужны.

И нечего ответить.

Все так, но под матрасом умершей «мамы-садовницы»