Чтение онлайн

— Непримиримость? — остановил ее Ленц. — Но почему тогда штандартенфюрер распространяется при подчиненных насчет «идейной твердости и мужества большевиков»? Или это клевета? Вам-то приходилось слышать от него подобные суждения?

— Приходилось. — Грета старалась глядеть ему прямо в глаза. — Отец всегда считал, что недооценка силы противника…

— Значит, вы подтверждаете, — подхватил абверовец, — что господин Кляйвист оспаривает основной тезис нашей пропаганды, гласящий — ну-ка?…

— Что «Россия — колосс на глиняных ногах», — упавшим голосом процитировала девушка.

…Действительно, папе недостает должной уверенности, что Советы обречены. Правда, это нисколько не ослабило его энергии, напротив, удесятерило ее… И все же…

Ленц сделал пометку в блокноте и, пососав трубку, продолжил:

— Партайгеноссе Кляйвист справедливо находит расовую теорию полезной для воспитания ненависти к врагам рейха. Но у меня не сложилось впечатление, что он верит в нее сам…

— Видите ли, — замялась Грета, — папа и в самом деле недооценивает важности таких анатомических признаков расового превосходства, как длина черепа, цвет волос, форма носа. Но это ведь не означает…

— Позвольте нам судить, что это означает! — оборвал Ленц.

…Ах, папа, сколько раз мы спорили с тобой по этому поводу. Но эта твоя старомодная интеллигентность… Ты мог иронизировать по поводу того, что в иных областях Германии, согласно какой-то гнусной статистике, меньше арийских черепов, чем среди англосаксов и даже славян. А с какой издевкой ты напомнил профессору Ленарду, основателю истинно-германской физики, что теорию относительности создали не мы, а еврей Эйнштейн… Удивительно ли, что тебя проверяют? Ведь человек, лишенный биологической антипатии к врагу, гораздо легче идет с ним на сделки… Нет, нет, к отцу это не относится, но…

Грета прижала пальцы к гудящим вискам. В голове все смешалось. Факт проверки отца, столь возмутивший ее вначале, казался уже в чем-то оправданным.

А вопросы сыпались один за другим, не оставляя ни минуты для размышлений. И то, что раньше в поведении штандартенфюрера воспринималось как проявления сложной, далеко заглядывающей вперед личности, более того — как недосягаемый пример самоотверженного служения фашистской идее, поворачивалось теперь неожиданно сомнительными гранями. И все громче, все настойчивее стучало в висках: «Рогге, Рогге, Рогге…»

…Боже, когда кончится этот кошмар? Если отец окажется виновным, я покончу с собой!

…Виновным? Я сказала виновным? Неужели я согласилась, что это не исключено? Перед глазами плыла готическая вязь учебников национал-социалистической истории. Грета была старательной, очень старательной ученицей, она навсегда запомнила урок бдительности, преподанный фюрером немецкому народу в «ночь длинных ножей» [8] .

Измены, все время измены. Предавали даже такие вожди партии, как Эрнст Рем и Грегор Штрассер.

…Но отец? Нет, это невозможно… нет! Я верю ему!

…Веришь? Да какое право ты имеешь верить? Не он ли сам постоянно повторяет, что мудрость нашего времени — не верить до конца никому, даже единомышленникам!… Я думала, это — итог его наблюдений. А может быть, и самонаблюдений? Судит по себе? Чувствует, что и сам способен на… Конечно, не ради себя, он выше этого. Но если такой человек решит, что спасение рейха — в немедленном прекращении войны, он не побрезгует объединиться с врагами фюрера. Разве не доказывал он в своих трудах: «Совесть — предрассудок, проявление слабости»…

А Ленц задавал все новые вопросы.

— Фрейлейн, а критиковал ли штандартенфюрер действия каких либо государственных лиц?

…Да кто, кто не ворчит на вышестоящих? — могла бы она ответить. Но каждая фраза абверовца все глубже погружала Грету в топь сомнений.

…Почему для отца не существует авторитетов, даже в правительстве?…

— Он критиковал, — вяло объяснила девушка, — только в интересах общего дела.

— Стоп — отложил перо Ленц. — И быть может… осуждал самого фюрера?

— Никому! — вздернула она острый, отцовский подбородок. — Даже ему я не позволяю задевать в моем присутствии нашего…

— Не позволяете? — быстро переспросил толстяк. — Похвально, похвально… Иными словами, при вас господин Кляйвист воздерживается от высказываний о рейхсканцлере? — Абверовец прищурился. — Но, возможно, он откровеннее… с дневником?

Грета вздрогнула. Ей вдруг почудилось, что вопросы гостя, ее сбивчивые ответы — все это не имело для него никакого значения, что только с этой минуты начинается то, ради чего он здесь.

— Папа не ведет дневника, — помедлив, сказала она.

— Браво! Ваша осторожность делает вам честь, — улыбнулся Ленц. — Штандартенфюрер вправе рассчитывать на снисхождение, хотя бы потому, что воспитал такую дочь. — Но брови его тут же сдвинулись. — Учтите, если вы сейчас обманываете, то не только меня!

— Понимаете… папа никогда не показывает мне своих записей.

— Однако ж и вряд ли скрывает от вас, где их хранит, не правда ли?

Грета молчала. Лгать было бессмысленно. Он, конечно, заметил на музыкальном вечере, как отец попросил ее запереть дневник в сейф.

— Ну-ка, принесите, — потребовал гость.

— Я убеждена, — неуверенно сказала девушка, — там нет ничего предосудительного.

— Тем более. Это только послужит свидетельством в его пользу.

— Нет… пожалуйста… — боролась она с собой. — Если папа узнает…

— Выбирайте наконец! — вскочил абверовец, взор его пылал негодованием. — Отец или… — палец его подскочил кверху, указывая в потолок, — или фатерлянд!

Грета вытянулась.

…Вот он, час великого испытания духа. Кто я — сентиментальная гусыня или настоящая немка? Какое значение имеют родственные чувства, когда под угрозой родина! Речь идет о партайгеноссе Вернере фон Кляйвисте: наш он человек или нет? Я обязана помочь выявлению истины!… Обязана?…

— Нет! — крикнула она.

— Понимаю, — участливо поморгал толстяк, — понимаю, какая титаническая борьба происходит в вашей душе… — Но словно устыдившись минутной слабости, он сухо добавил: — Фюрер ждет от вас подвига!

…Подвиг! Как мечтала о нем Грета! Но о таком ли?… Вытащить на себе с поля боя раненого генерала. Или, окруженной русскими недочеловеками, бесстрашно подорвать себя гранатой, вознестись на Валгаллу [9] с последней мыслью о фюрере и отце…