Дневник одного путешествия
Шрифт:
И как будто волненьем не стиснута грудь,
И дорога не пройдена до половины,
И в тумане кремнистый не светится путь,
И не ждут в Гефсимании, плача, маслины...
Плач гефсиманской оливы
Она одна ещё молиться может.
Она прекрасно помнит эту ночь,
Когда история меняла кожу,
Как змей, что уползал из сада прочь.
Ночь. Полумрак. Лишь лунный луч сквозь ветви
Украдкой озарял лицо Христа,
Кровавый пот, взор, бьющий, словно плетью,
Прокушенные сжатые уста...
Когда слетал с небес суровый ангел,
Он смог задеть за ветвь концом плаща-
И дерево застыло. И веками
Оно стоит одно, не трепеща.
Оно стоит, не двигаясь, и плачет.
Оно стоит, не двигаясь, в мольбе,
Стремясь понять, что эта Жертва значит,
Что Бог навеки преподнес Себе?
И кровь сочится из древесной раны,
И боль распятья в дереве жива...
Но: "Или, или, лима савахфани"!-
Чуть слышно шепчет жухлая листва...
У камина
Хотел ты жизнь познать сполна:
Вместить в себя явленья сна,
И прорастание зерна,
И дальний путь комет.
И вот - ты одинок, как Бог.
И дом твой пуст. И сон глубок.
В камине тлеет уголёк
И дарит слабый свет.
Ты всё познал, во всё проник,
Ты так же мал, как и велик,
И твой предсмертный хриплый крик
Поэзией сочтут.
Всё, что в душе твоей цвело,
Давно метелью замело,
Но где-то в мире есть тепло -
Там, где тебя не ждут.
Всё кончилось, - любовь, тоска, -
Но бьется жилка у виска,
А цель, как прежде, далека.
В дому твоём темно.
Открой окно, вдохни простор, -
Ты с небом начинаешь спор,
А на столе, судьбе в укор,
Не хлеб и не вино.
Что было, то навек прошло.
Зло и добро, добро и зло
Влекут то в холод, то в тепло,
И вечна их печать.
И ветром ночи дышит грудь,
Но ты всё ждёшь кого-нибудь,
Чтоб дверь пошире распахнуть
И вместе путь начать.
К себе ты строг. И вот - итог:
Теперь ты одинок, как Бог.
Но всё ж ты смог из вечных строк
Создать звучащий храм.
Но вдруг волненье стиснет грудь:
Твоей души коснулся чуть
Тот, кто последний вечный путь
Указывает нам.
Прощальное
...Когда же это будет, о Господь?
Когда - не знаю, где - не знаю тоже,
Но станут небом кровь моя и плоть,
Зажжётся солнце на лазурной коже.
Мы выйдем на окраину любви,
И окунусь я в небо заревое.
Траву вплетёшь ты в волосы мои,
И станут эти волосы - травою.
А после - ты прочтёшь мой старый стих,
Чтоб попрощаться... Строчек будет мало,
Чтоб на губах младенческих моих
Любовь, как молоко, не просыхала.
А после - превращусь я в синий дым...
И вдруг увижу, как прощально машут
Вослед страстям и горестям моим
Блондинистые головы ромашек.
А я пойду небесною дорогой,
И долог будет синий мой маршрут...
А на камнях сердец, забывших Бога,
Как мох, мои молитвы прорастут.
Дневники чистилища
Круг 1. Игра
Монолог средневекового акт ё ра
Я выхожу на площадь перед храмом,
Несу всю тяжесть своего креста.
Прост и жесток сюжет старинной драмы,
В которой я играю роль Христа.
Я слишком много заплатил за право
Для зрителей исполнить эту роль.
На крест я поднимусь для их забавы,
Чтоб их потешить, испытаю боль...
Пройду помост от края и до края...
Как узок он, так тесен этот свет.
На сцене Бога вечного играя,
За час переживу я жизнь и смерть.
Запомнят все в толпе мой образ строгий -
И в их сердцах я вновь пройду не раз
Путь Богочеловека одинокий
Средь взглядов сотен неусыпных глаз.
Но кто я сам? Актёр, паяц, обманщик,
Скрывающий под маскою лицо.
Обычным лицедеем был я раньше,
И мир мой тесный замкнут был в кольцо.
Но лишь теперь величье ощутил я
Того, Чей образ принял я на час,
И чувствую, как расправляет крылья
Мой дух, орлом к престолу Бога мчась...
Шестой акт трагедии
У каждой драмы есть последний акт--
Судьба актёра после представленья.
За ней из зала люди не следят.
Она берёт начало в то мгновенье,
Когда на сцене "мёртвые" встают
И, словно дети, держатся за руки.
Им зрители в ладоши громко бьют...
Меняют жизнь актёров эти звуки.
Вот Гамлет из средневековой тьмы
Бежит в гримёрку, чувствуя утрату,
И Клавдия он просит дать взаймы
Хотя бы сотню до своей зарплаты...
Когда-то - Гамлет, а теперь - никто,
Актёр с непобеждённым, гордым взором
Спешит домой, не застегнув пальто,