Чтение онлайн

Так как прошло много лет по выходе Вашей статьи и я не знаю, получите ли Вы это письмо, то буду очень рад узнать о получении.

С полным почтением,

Николай Артамонов»{159}

В.Н. Штрандман в своих воспоминаниях отмечал, что и Гартвиг советовал Артамонову не прекращать своего отпуска; это видно из письма посланника от 8 (21) июля, посланного за два дня до его кончины{160}.

Военный министр Сербии Стефанович разрешил провести за границей отпуск значительному числу офицеров, что, на первый взгляд, выглядит более чем странным… Летом 1914 года в отпуске находились не только сербские офицеры, но и члены русской белградской миссии: переводчик Мамулов, первый секретарь миссии Штрандман и др. В отпуск (после дня рождения короля Петра, — 29 июня/12 июля) собирался и Гартвиг. Причем, как следует из воспоминаний Штрандмана, посланник намеревался находиться на отдыхе и лечении в Германии (в Наугейме) сравнительно долго, и потому советовал Штрандману не спешить и «набираться сил, чтобы взять на себя управление миссией в его отсутствие»{161}. Такое положение с отпусками в русской дипмиссии явно показывает, что берлинские сплетни о пьяной оргии в посольстве, после получения вести об убийстве Франца Фердинанда являются явно клеветническими и направленными на разжигание духа ненависти к сербам и к русским. Это же подтверждается и письмом Н.В. Артамонова к академику Ю.А. Писареву, где убедительно показана явная невозможность услышать со стороны улицы «звон бокалов».

Налицо отсутствие каких бы то ни было агрессивных намерений как со стороны Сербии, так и России. В отпусках были: сербский премьер Н. Пашич, который прибыл в Белград из отпуска 11 (26) июля утром, после объявления Австрийского ультиматума, начальник Генерального штаба Сербии герой Балканских войн Р. Путник, так же как и начальник Генерального штаба России Н. Янушкевич…

Русский военный агент во Франции граф А. Игнатьев был в недоумении: «Много таинственного и необъяснимого, в особенности в русских делах, оставила после себя мировая война, и первые загадочные совпадения обстоятельств начались для меня именно в это памятное утро 24 июля. Чем, например, можно объяснить, что во главе самого ответственного, секретного дела — разведки — оказались офицеры с такими нерусскими именами, как Монкевиц, по отчеству Августович, и Энкель, по имени Оскар? Каким образом в эти последние, решительные дни и часы почти все русские военные агенты находились везде, где угодно, только не на своих постах? Почему и меня в это утро Монкевиц и Энкель так упорно убеждали использовать отпуск и поехать к матери в деревню?

— Вы, дорогой Алексей Алексеевич, вечный пессимист. Австрийский ультиматум Сербии — это только небольшое дипломатическое обострение, — объясняли они мне»{162}.

Балканское направление накануне Великой войны, по-видимому, мало интересовало отдельных руководителей Генштаба, и этот стратегический просчет самым негативным образом сказался в ходе разворачивавшихся военных действий.

Объективности ради нельзя не отметить, что с легкой руки Троцкого и академика М.Н. Покровского, в научный оборот на несколько десятилетий прочно вошло понятие о непосредственной виновности «русской военной партии»{163}. Но и в других самых разных источниках настойчиво высказывалось предположение, что за В.А. Артамоновым в Петербурге стояла влиятельная группа во главе с великим князем Николаем Николаевичем, весьма заинтересованным лично в сербских и черногорских делах по причине близких родственных связей с королевской семьей Карагеоргиевичей и черногорской королевской семьей Негошей. К «партии войны» примыкал-де и начальник российского Генштаба генерал-лейтенант Н.Н. Янушкевич, который лишь 2(15) июля 1914 года возвратился в Петербург из служебной командировки и приступил к исправлению своих обязанностей{164}.

Военный министр В.А. Сухомлинов в своих воспоминаниях (1924) писал, что образ действий великого князя Николая Николаевича и генерала Янушкевича был подобен действию игроков, ставивших на карту судьбу армии, русского народа и дома Романовых, и что их политика была легкомысленной игрой…

Все свидетельствует о том, что вина полковника Артамонова проявилась в излишней доверчивости, неосторожности и даже служебной халатности по отношению к Димитриевичу и руководимой им «Черной руке». И не более того. Также не существует никаких убедительных доказательств участия Верховского во всей этой истории. Как тут не вспомнить древнюю китайскую мудрость: «Трудно найти черную кошку в темной комнате, особенно если ее там нет»…

Верховский, общаясь и с правящей сербской военной и политической элитой и с простыми сербами, понимал настроения в Сербии и в то же время не переоценивал сложившихся за десятки лет представлений о симпатиях всех балканских народов к России. Действительно, подавляющая часть православного населения Сербии искренне сочувствовала России. Но только православного… Заслуживает внимания мнение и жены Артамонова, Людмилы Михайловны, — «очень наблюдательной барыни», заявлявшей Верховскому, что сербам верить нельзя… Как правило, жены зачастую озвучивают мнение своих мужей, а если это так, то вряд ли Артамонов мог быть настолько «простачком», чтобы не понимать всех последствий покушения на эрцгерцога. В конце концов оказалось, что правящая сербская элита руководствовалась собственными, эгоистическими и националистическими целями и устремлениями. Все эти иллюзии и дипломатические просчеты русской дипломатии, в конечном итоге, весьма дорого обошлись народам России.

Сам Артамонов свое невозвращение в Белград тотчас после покушения объяснял в своих записках недопустимым легкомыслием… Кажется, что такое объяснение выглядит вполне правдоподобно. Тем более что роковые выстрелы Гаврилы Принципа, прозвучавшие 15 (28) июня 1914 года, поначалу не привели к какому-либо серьезному возмущению ни в одной европейской стране. Не менее удивительно, что вдруг, через некоторое время, какие-то таинственные силы привели в действие программу разрушения старого миропорядка. Эти таинственные силы, олицетворение «мирового зла», правящие миром, вполне можно уподобить авторитетам криминального мира, мастерски скрывающим, кто они на самом деле…

Считается доказанным, что Троцкий, Зиновьев и Радек знали о подготовке заговора и его организаторов, знали о планах превращения югославского освободительного движения в орудие масонов и международных авантюристов разного калибра. Радек хотел раскрыть эту тайну на московском процессе 1937 года, но ему не дали говорить{165}.

В начале июня 1914 года, за несколько дней до покушения, среди участников «сараевского кружка» начались разногласия и распри, вызванные какими-то «новыми обстоятельствами». Об этих обстоятельствах туманно намекал бывший руководитель «младобоснийцев» Гачинович, чьи короткие анонимные воспоминания о боснийской организации были включены в статью Троцкого под названием: «Откуда пошло?», опубликованную в газете «Киевская мысль» от 22 марта 1915 года. В статье Троцкий называл Гачиновича, ближайшего друга Принципа и Илича, конспиративной кличкой «Босняк».

«Демон революции» Лев Троцкий (Лейба Давидович Бронштейн) в истории России был персонажем, безусловно отрицательным, несмотря на его организаторские способности по созданию Красной Армии. В то же время нельзя не отметить, что название его статьи — «Откуда пошло?» — очень точно расставляет все по своим местам и определяет вектор «главного удара» и дальнейшую «программу» действий «темных сил», спонсорская помощь которых «на известные им цели» была тогда весьма значительной. Из статьи Троцкого следует, что через несколько дней после Сараевского убийства он встретился в парижской кофейне «Ротонд» с Владимиром Гачиновичем, игравшим в «Черной руке» в основном идеологическую роль. Принцип видел в нем «божество». Этот Гачинович вырос в русской революционной среде, переводил Герцена и Бакунина, с восторженной любовью читал роман Чернышевского «Что делать?», восхищался аскетом Рахметовым. Именно он был одновременно членом всех трех организаций — боснийской «Свободы», «Народной Одбраны» и «Черной руки». Именно через него осуществлялись контакты этих организаций с российскими революционерами — Луначарским, Мартовым, Троцким, Радеком. Много знать бывает иногда слишком опасно. И, возможно, поэтому Гачинович скончался при загадочных обстоятельствах. Швейцарские врачи дважды делали ему операцию, подозревая то одно, то другое, и каждый раз ничего не обнаруживая, после чего 11 августа 1917 года Гачинович умер. Подозревают, что он был отравлен своими бывшими соратниками, которые хотели ему отомстить за репрессии, обрушенные на них австро-венгерскими властями. Остается невыясненной до конца и такая версия, что, мол, Гачинович в последний момент послал в Сараево письмо заговорщикам с предложением отказаться от покушения на эрцгерцога.

Допустим, что Верховский мог быть каким-то образом связан с «младобоснийцами». Например, в разведывательных целях. В таком случае нельзя совсем исключать, что на возникновение этих разногласий среди террористов, вызванных «новыми обстоятельствами», вполне мог повлиять как раз энергичный капитан Верховский, который ни в коем случае не мог быть сторонником теракта, направленного против эрцгерцога Франца Фердинанда. Однако эта версия относится все-таки к области правдоподобных предположений, а не фактов.

Троцкий в качестве корреспондента газеты «Киевская мысль» тоже был частым гостем на Балканах в 1912—1914 годах и не скрывал, что в Белграде у него были «друзья». Он не считал возможным раскрыть всю подноготную этого загадочного убийства, но все же передал важную информацию, помогающую раскрыть суть проблемы. Он писал: «Как же так? — спрашивал меня молодой сербский революционер: «— Выходит, что союзники попросту продают сербов Италии. Где же тут война за освобождение малых народов? И ради чего, в таком случае, погибать нам, сербам? Неужели же я вступил в волонтеры только затем, чтобы кровью своей содействовать переходу Далмации в руки Италии? И во имя чего тоща погибли мои сараевские друзья: Гаврило Принцип и другие?». Он был в полном отчаянии, этот юноша со смуглым, чуть рябоватым лицом и лихорадочно блестящими глазами. Истинная подоплека «освободительной» войны открывалась перед ним со своего далматинского угла… От него узнал я много подробностей о внутренней жизни юго-славянских революционных организаций и, в частности, о группе мальчиков, которые убили габсбургского престолонаследника, главу австро-венгерской военной партии»{166}.