Чтение онлайн

Будущий член Временного правительства, военный министр А.И. Гучков (считается масоном), активная заговорщицкая деятельность которого по свержению монархии в конце февраля 1917 года несомненна, в 1912—1913 годах чуть ли не целый год провел на Балканах. Бывал на Балканах и глава кадетской партии П. Милюков…

Такое повышенное внимание этих видных оппозиционных политиков и, в особенности, Троцкого к Балканским делам, оставляет немало вопросов. Один из таких вопросов относится к разведдеятельности, осуществляемой в интересах Австро-Венгрии этими неизвестными белградскими «друзьями» Троцкого. Верховский в «Сербском дневнике» тоже писал о таких австро-венгерских агентах, и даже сообщал об их этнической принадлежности [10] (Л.Н. Гумилев ввел в научный оборот более корректное, чем Верховский, название — «блуждающий суперэтнос»). В другом месте Верховский писал, что в Сербию в качестве агентов посылали и «славян на австрийской службе», которые подчас сообщали своему руководству ложную информацию, боясь обвинения «в пристрастии с сородичам» (С. дн. 31.01).

Надо полагать, что В.О. Ключевский ошибался, когда писал: «Русский ум ярче всего сказывается в глупостях»{167}. Оказалось, что таким качеством в еще большей степени обладали и другие этносы, и подтверждением тому могут служить откровения одного из младобоснийцев, «покаявшегося» перед Троцким в преступлении, вызвавшем мировую войну. Эти откровения «Босняка-волонтера» (снова босняк) в изложении Троцкого не оставляют сомнения в том, кто же конкретно виноват в случившемся. После взятия австрийцами Белграда Троцкий посетил во французском госпитале находящегося на излечении после ранения молодого серба-добровольца, названного Троцким для конспирации «босняком — революционером» и «австро-венгерским дезертиром». Раненый серб, сильно страдая, говорил о гибели Сербии и «всего молодого поколения боснийской интеллигенции». Троцкий узнал тогда от своего собеседника много интересных, но еще не подлежащих в то время опубликованию подробностей о всей той группе боснийской молодежи, которая прошла перед общественностью в процессе над убийцами австрийского престолонаследника…

«Босняк» поведал Троцкому, насколько трудно им приходилось осуществлять свою революционно-освободительную деятельность в Боснии «по освобождению народа» в условиях постоянного преследования со стороны австро-венгерских властей. Успехи Сербии в Балканских войнах удесятерили подозрительность габсбургских властей. Начались преследования, закрытия легальных обществ, конфискация газет. Несмотря на это, из Белграда «властно требовали действий», и результатом таких требований «явилось сараевское покушение и истребление всего молодого поколения боснийской интеллигенции»…

Беседа с Троцким заканчивалась полным отчаянием, прорвавшимся у «босняка»: «Я хотел учить боснийских крестьян грамоте и объединять их в кооперативы, а меня вот прострелила немецкая пуля под Суассоном, и я погибаю за дело, которое я считаю чужим делом. И Сербия погибнет: Австрия поглотит ее… А как невыносимо мне думать, что мы вызвали эту мировую войну! Вы говорите, что она имеет более глубокие причины? Конечно, не спорю, но толчок событиям все-таки дало Сараевское убийство»{168}.

Троцкий, после своего триумфального прихода к вершинам власти, забыл про свои прежние публикации и быстро нашел «истинных» виновных в развязывании Первой мировой войны. В 1919 году он, без малейшего сомнения в своей правоте, писал, что это были «агенты Романовых» на Балканах. Фамилии «агентов», правда, он не назвал. Из того обстоятельства, что данное заявление Троцкого нелепо, вовсе не следует, что оно бессильно. У такой версии появилось немало последователей. Претензия же Троцкого на истину в последней инстанции немалая, если учесть, что он действительно знал много, даже слишком много для журналиста. Он писал о «черноруковцах» с большим знанием дела: «Организация, носившая романтическое название «Црна рука» («Черная рука»), была построена на строго-заговорщических карбонарских началах. Новопоступающего проводили через таинственные обрядности, прикладывали нож к его открытой груди, брали с него клятву молчания и верности, под страхом смерти и пр.». Троцкий, как ему казалось, «разоблачил» ту самую «закулису», которая была подлинным организатором и вдохновителем террора. «Нити этой организации, — писал Троцкий, — имевшей свои разветвления во всех юго-славянских провинциях Габсбургской монархии и наполнявшейся самоотверженными представителями учащейся молодежи, сходились в Белграде, в руках офицеров и политиков, одинаково близких к сербскому правительству и к русскому посольству. Агенты Романовых на Балканах никовда не останавливались, как известно, перед употреблением динамита»{169}.

В свою очередь, Н.П. Полетика не считал доказанным, что царское правительство безусловно знало о подготовке белградскими властями покушения на эрцгерцога. Он писал: «У нас нет никаких документальных данных, которые позволили бы ответить на этот вопрос»{170}.

11 сентября 1916 года сербские компетентные органы предотвратили «покушение» на королевича Александра, которое, очевидно, было инсценировано. В декабре начались аресты, было схвачено 124 офицера. 28 декабря был арестован Димитриевич, который служил в то время помощником начальника штаба 3-й армии на Салоникском фронте, где сербы удерживали позиции вместе с греческими, французскими и русскими войсками. В Салониках с 28 мая по 5 июня 1917 года прошел процесс по делу 20 членов «Черной руки», которая была распущена, уступив место «Белой руке».

Автор книги «Сараевское убийство» Н.П. Полетика в 1930 году еще не мог предвидеть, что только через два десятка лет широкая общественность будет иметь возможность ознакомиться с подлинным текстом признаний Димитриевича и потому, основываясь на известных только ему источниках (впоследствии оказавшихся в большой степени фальшивками), считал, что в рапорте заключается полный отчет об организации Сараевского покушения: «В своем завещании, вернее, предсмертном письме к сербскому народу, написанном в ночь накануне расстрела, Димитриевич писал, что хотя он и осужден трибуналом, и хотя корона отказала ему в помиловании, он умирал невинно в убеждении, что его смерть нужна Сербии из высших соображений. Декларации Димитриевича и его друзей официально считаются апокрифом. Они нище не опубликованы»{171}.

Испрашивая помилования, Димитриевич опротестовал все необоснованные обвинения военного трибунала в государственной измене. По одной из версий, в тюрьму к арестованному Димитриевичу приходил начальник личной гвардии Петар Живкович и от имени короля пообещал ему помилование, если тот напишет, что Сараевское убийство организовала «Черная рука». Апис написал рапорт, что главные участники покушения на эрцгерцога Фердинанда находились на его, Аписа, службе и имели небольшой гонорар, который он посылал им.

12 апреля 1917 года в письме из тюрьмы Димитриевич просил Александра сохранить жизнь двум осужденным — Малобабичу и Мехмедбашичу. Первый, по признанию Димитриевича, организовал по его приказанию Сараевское убийство, а второй — единственный мусульманин, который участвовал в убийстве и избежал осуждения австрийским судом…

В советский период российской истории не раз имело место чередование полного умалчивания Сараевского убийства с его демонстративным высвечиванием, в зависимости от требований политического момента.

Тот же Н.П. Полетика через значительный промежуток времени уже иначе трактовал эти события: «С “Сараевским убийством” дело, по-видимому, обстоит не так просто! В одной из своих статей периода 1932—1933 гг. Карл Радек выступил против моей постановки вопроса, из которого следует, что в России кое-кто из царских сановников мог знать заранее о подготовке сербскими националистами убийства Франца-Фердинанда. Но в 1937 году на своем процессе, куда были допущены иностранные корреспонденты, Радек признал, что В.И. Ленин придавал особо важное значение Сараевскому убийству для понимания возникновения Первой мировой войны. Мне говорили об этом признании Радека на суде лица, читавшие отчет о процессе в Лондонском “Таймсе”. Я лично не мог это проверить.

Но после Второй мировой войны в жизни книги снова настала перемена..

Когда Сталин рассорился с Тито, — продолжал Н. Полетика, —”Сараевское убийство”, несмотря на цитаты “из Троцкого”, снова появилось на книжных полках общего фонда, и я несколько лет показывал и рекомендовал ее студентам-историкам Белорусского Университета. К тому же в начале 50-х гг. Тито дал мощную рекламу моей книге. Под давлением югославских националистов Тито опубликовал рапорт полковника Димитриевича принцу-регенту Сербии (а впоследствии королю Югославии) Александру, убитому хорватскими террористами в Марселе в 1934 году. В этом рапорте полковник Димитриевич признавался, что он организовал в 1914 году убийство Франца-Фердинанда в Сараево и что русский военный агент в Белграде полковник Артамонов дал деньги на покупку револьверов для Принципа, Грабеча и других участников заговора и на поход их в Сараево, не зная (о, чудо!), на что он дает деньги. Димитриевич в 1917 году был арестован, судим военным судом в Салониках и расстрелян по ложному обвинению в подготовке убийства принца-регента Александра Сербского (по-моему мнению, он слишком много знал о тайнах Сараевского убийства, а много знать иногда бывает опасно. — Н.П.)»{172}.