Чтение онлайн

Новость разнеслась в момент.

Винс Зависти был уже навеселе, но заявил, что пойдет вместе со всеми – как, впрочем, и кучка карликов. Не успел я опомниться, как набралось семнадцать служителей Мельпомены, готовых немедленно выдвигаться в клуб. Так он и называется – «Клуб». Мне даже начинает нравиться гримсбийская незатейливость в подходе к названиям.

Сам не знаю почему, но если ты работник шоу-бизнеса, то считаешь своим данным от Бога правом не платить за вход в ночные клубы. Все, что тебе нужно, – это достать контрамарку. Пиппа тут же объявила себя «королевой контрамарок» и стала названивать в клуб, чтобы обговорить гостевой список Шарон организовала такси – вне сомнения, через «Такси-сервис Гримсби», – и когда машины подрулили к пабу, мы всей толпой впихнулись в них и двинулись в путь.

Представьте себе сцену: один телеведущий, одна стареющая поп-звезда, трое из обслуживающего персонала, пять карликов и шикарная шестерка из подтанцовки с внушительным макияжем (самый внушительный, кстати, у Джейсона). Ах да, чуть не забыл: Манки-Манчини тоже увязался с нами.

Остаток вечера я помню очень смутно. Ну, вы сами знаете, как это бывает: когда ты выпил, и в голове мелькают какие-то обрывки воспоминаний, и ты думаешь: «Ведь я не мог такого сделать? Или мог?» Так вот, в моем случае вся ночь – один сплошной обрывок.

Снимай мы кино, монтаж выглядел бы примерно так

Проснувшись утром, я напомнил себе папашу Симпсона – когда у него течет из уголка рта слюна.

На конторке портье меня ждала записка от Чарли:

В театре все прятали друг от друга глаза и держались очень скромно. Я избегал Мими, Шарон избегала Трахуна, и все избегали Гордона, Театрального Сторожа.

Потом появился Джейсон, все в том же черном кожаном комбинезоне, и объявил, что влюблен в Колина, вчерашнего татуированного скинхеда, который должен прийти сегодня на дневной спектакль.

– Так что давайте покажем все, на что мы способны. Ладно, зайки?Просто ради него.

У меня не было случая поговорить с Пиппой, зато она снова мне улыбнулась. Правда, я был довольно далеко и не смог разглядеть, что это – «улыбка танцовщицы» или настоящая улыбка. Я знаю, Чарли издевалась, написав, что Пиппа идеал, но, по-моему, это именно так.

У Пиппы есть все, что мне нравится в девушках.

Серун по секрету шепнул, будто Шарон говорила Трахуну, что Пиппа, похоже, запала на Манки-Манчини. Не могу в это поверить: Пиппа точно не из тех девчонок, кто способен запасть на смазливую внешность и классную тачку.

Терпеть не могу ограниченных людей.

Все это время Мими ведет себя очень странно; не будь она той самойМими Лоусон, Суперсучкой шоу-бизнеса, я решил бы, что она со мной флиртует. Зрелище, доложу я вам, не из приятных.

Больше всего на свете мне хотелось бы, чтобы мой отец пришел на спектакль и, сидя в зрительном зале, подумал про себя: «Молодец, сынок!» Но наши выступления заканчиваются через неделю, и я знаю, что мое желание не сбудется никогда.

С отцом мы не разговариваем вот уже больше тpex лет. Рассорились мы из-за ерунды, из-за какой-то глупейшей фразы, брошенной кем-то из нас, но оба слишком упрямы, чтобы первым сделать шаг навстречу. Сейчас отец на пенсии. Сорок два года он отработал эстрадным комиком и страшно гордится тем, что, выступив в каждом из рабочих клубов Йоркшира, ни разу не «получил расчет».

Отец был очень хорошим комиком. На выступления он всегда надевал один и тот же наряд: черный бархатный костюм, черную бархатную «бабочку» и розовую рубашку с оборочками. В одной руке микрофон, другая опирается на стойку. Отец обладал редким даром «держать зал». Для меня, тогда еще ребенка, он был настоящим героем. Я буквально боготворил его. Я всегда сидел на краю сцены, с бутылочкой газировки «Вимто» и пачкой чипсов, и громко хохотал – едва не лопаясь от смеха, до коликов в животе, хотя слышал все его шутки уже по тысяче раз и не понимал доброй половины. Для меня он был звездой. Для меня он был самым смешным человеком на свете.

В 1974-м его даже пригласили сняться в одной из серий «Комедиантов», но это оказалось вершиной его карьеры. И хотя отец ни за что в этом не признается, но горькая обида из-за того, что ему так и не удалось добиться в жизни большего, буквально изводит его. Мне тогда было десять, и я хорошо помню, как вся семья устраивалась перед телевизором, чтобы посмотреть «Шоу Томми Купера». Мы с моим старшим братом Дэвидом сидели на ковре у камина, а мама, которая тогда уже серьезно болела, лежала на диване. Всем троим Томми казался просто отпадным, но я до сих пор не могу забыть, как однажды повернулся к отцу: он сидел в кресле, стиснув подлокотники, и сердито смотрел на экран из-под нахмуренных бровей – злющий, что не он заставляет всю страну заливаться смехом. Отец никогда не смеялся шуткам других комиков. Он вообще редко когда смеялся. И оживлялся лишь в те сорок пять минут, когда стоял в свете рампы.

Лет пять назад я последний раз видел его выступление. Меня удивило, что он так и не смог расстаться со своим черным бархатным костюмом, черной бархатной «бабочкой» и розовой рубашкой с оборочками. Его номер, как и его одежда, выглядел устаревшим и обтрепавшимся: куча избитых острот про тещу и анекдотов про ирландцев. Это были все те же шутки, что помнились мне из детства, но почему-то теперь они казались совсем не смешными.

Отец не уходил из шоу-бизнеса, шоу-бизнес сам «ушел» его. Телефон перестал звонить, и отец перестал работать. И когда он вышел на пенсию, погасли не только огни рампы. Отец превратился в грубого, злобного, раздражительного старика, и каждая наша встреча неизменно перерастала в ссору. Одна из таких мелких стычек и привела к разрыву.

По-настоящему мне всегда хотелось лишь одного: чтобы отец назвал меня «смешным». Мне хочется заставить его рассмеяться, хочется, чтобы, засмеявшись, он ощутил гордость за меня и подумал, что мама тоже сейчас гордилась бы своим сыном.

Чарли постоянно твердит, чтобы я проглотил обиду и позвонил отцу, и когда-нибудь я, наверное, так и сделаю.

Но только не сегодня.

Мой агент – легендарный Макс Голински.