Чтение онлайн

Коллеги по бизнесу называют его «мафиозо», но лично я ни за что не осмелюсь повторить такое: как бы он не переломал мне коленные чашечки. С виду это обычный коротышка, слегка за пятьдесят, но я готов поклясться, что в предыдущей жизни Макс был хладнокровным убийцей. Минуточку, что я такое несу? Он же агент, а значит, хладнокровный убийца уже в этойжизни. Откровенно говоря, я его до смерти боюсь. И никогда не уйду из его агентства – из страха проснуться однажды утром в обнимку с отрубленной лошадиной головой. Макс не произносит, а выплевывает слова, словно пули из пулемета. Свою речь он вечно приправляет оборотами на идише, половину которых, скорее всего, не понимает сам, а оставшиеся просто выдумывает на ходу. Я, кстати, не вполне уверен и в том, что Макс еврей. По-моему, он просто прикидывается евреем, полагая, будто это на пользу бизнесу. И тем не менее он один из лучших агентов в стране; его мастерство переговорщика овеяно легендами, и во всей телеиндустрии не найдется продюсера, который не затрясся бы от страха при одном лишь упоминании его имени. Мне здорово повезло, что я в его списке. Я знаю это, потому что он не устает напоминать мне о себе.

Макс ненавидит пантомиму всей душой, и в Гримсби он приехал, как мне кажется, лишь потому, что я рассказал ему о парочке симпатичных девчонок из нашей подтанцовки. На спектакль он заявился со своей секретаршей, Жуткой Бабс, которая, как и сам Макс, умудрилась достичь почти мифического статуса в близких к шоу-бизнесу кругах. Она неистово предана Максу – тот даже зовет ее своим Ротвейлером, – но память ее подобна решету. Я числюсь в агентстве вот уже пять лет, а она так и не смогла запомнить мое имя.

Ужасно досадно, что они выбрали именно сегодняшнее представление. Это был дневной спектакль для пенсионеров. Сопровождаемый храпом и вонью мочи, он стал, пожалуй, самым худшим за всю историю наших выступлений. Винс Зависти был в стельку пьян и вместо «Кремового свитера, синих джинсов» вдруг разродился ирландской матросской песней о старой шлюшке из Дублина. Текст был довольно красочный, если не сказать больше, но самым обескураживающим оказалось даже не это. Ария Винса привела старичков в дикий восторг, и они все хором принялись подпевать. Винс то и дело сдирал с себя парик и, выдергивая изо рта вставную челюсть, объявлял публике, что он Номер Один в Албании. Заслуживший бурю аплодисментов, он стал единственным из всей труппы, кто, похоже, пришелся зрителям по душе.

Для остальных же спектакль оказался полным провалом.

Все, что могло пойти наперекосяк, пошло наперекосяк. Часть декораций рухнула в самый разгар сцены в лесу; двое карликов подрались во время песни «Насвистывай за работой»; а мне понадобилось добрых двадцать пять минут на то, чтобы вытащить на сцену четверых пенсионеров для исполнения заключительной «Пойте с нами!», я ведь просил билетерш не выбирать зрителей с клюками, но они меня не послушались.

Однако самое худшее произошло, когда я воздел руки к Мими-Белоснежке, проникновенно затянув «Видишь, звездочка упала, загадай свое желанье». Дело в том, что сразу за следующей строчкой «И твои желанья сбудутся» в музыке наступает пауза, и вот как раз в этот момент кто-то из пенсионеров в зрительном зале пустил ветры. Проказник угадал точно в синкопу, идеально заполнив интервал. Я знаю комиков, готовых отдать правую руку за такую синхронизацию. Совпала даже тональность. О нет, это было не какое-нибудь там застенчивое «пфью» и не изящный «пук». Это был самый громкий из всех неприличных звуков, что только можно себе представить, – энергичный, живой, трубный, настоящий старомодный пердеж, от которого с потолка сыплется штукатурка, а на стенах шелушится краска. Это был пердеж из разряда тех, что можно произвести лишь под очень сильным лекарством. Одного такого хватило бы за глаза, но следующая строчка в песне – «Как гром среди ясного неба».

Ремарка: Истерический смех из оркестровой ямы.

Позднее, за кулисами, Мими была очень любезна и все время восхищалась, как, по ее мнению, мастерски я справился с ситуацией.

Считается, что агенты должны ободрять своих подопечных: осыпать их похвалами и петь дифирамбы. Макс же сказал, что, на его взгляд, спектакль – дерьмо. Так и сказал: «Дерьмо». Точка. Поистине высокая похвала от образца лаконичности.

Я поинтересовался у Жуткой Бабс ее мнением.

– Не спрашивай меня, дорогуша, – ответила та. – Я сидела в баре.

После спектакля они долго не задержались. Макс договорился поужинать с Мими: думаю, он пытается подписать ее в свои клиентки. Я непрозрачно намекал, что тоже голоден, но Макс просто посоветовал «сжевать биг-мака». И еще я заметил, как уже в дверях он вручил Пиппе свою визитку, сказав, чтобы та обязательно позвонила, когда будет в Лондоне.

Зашел сегодня в «Бутс»: искал подходящий оттенок для ресниц. Но стоило мне поднять глаза – как вы думаете, кого я там увидел? Мими Лоусон собственной персоной. Исполнив целый ритуал из серии «Какая неожиданная встреча!», она спросила, не хочу ли я составить ей компанию на чашечку кофе в театральном буфете. Скрипя зубами, я согласился – и в результате проторчал там больше часа. За это время я выпил лишь стакан апельсинового сока, закусив бисквитом «Яффа». Мими же успела уговорить четыре батончика «Марс», восемь чашек кофе и пятнадцать сигарет. Она была чересчур энергичной, широко распахивала глаза и все время улыбалась какой-то маниакальной улыбкой – вроде «улыбки крестьянки», с которой явно что-то не в порядке: будто Мими много лет учили правильно улыбаться, а она вдруг позабыла. Мими сказала, что я хороший собеседник.

ХОРОШИЙ СОБЕСЕДНИК?

Да я слова вставить не мог. Всего лишь раз мне удалось заикнуться о моем телешоу, «Саймон говорит». Все остальное время было одно сплошное «я, я, я». Мне пришлось выслушать историю о ее матери, о трех замужествах и о путаных отношениях с одним джентльменом, которые длятся долгие годы, но все как-то не срастается. Я поинтересовался, как прошел ужин с Максом, но ей явно не хотелось об этом говорить. Вместо этого Мими вдруг заявила, что подумывает обратиться к Богу. Именно тогда я извинился и встал из-за стола. Уже на выходе я столкнулся с Пиппой и Манки-Манчини, как раз входившими в буфет. Пиппа выглядела бесподобно – хотя я и не мог не отметить, что она в той же одежде, что и вчера. Сняв солнцезащитные очки, Манки небрежно кивнул в сторону Мими, но та бросила на него уничтожающий взгляд. Тогда он повернулся ко мне и, ехидно осклабившись, многозначительно подмигнул. Я сгреб его за грудки и с размаху врезал прямо по его самодовольной роже, причем несколько раз.

Разумеется, ничего такого я не сделал. Я просто улыбнулся Пиппе и произнес:

– Это не то, о чем ты подумала.

С такой же милой улыбкой она ответила:

– И это тоже.

Завтрашнего дня я не жду совсем. Завтра – самый худший день в году.

Мама обожала комедию. Одно из воспоминаний, что я пронес с самого детства, – это как она буквально рыдает от смеха перед экраном телевизора, где показывают выступления популярных комиков конца семидесятых – начала восьмидесятых.

Мама была удивительной женщиной и полной противоположностью отцу. Тот становился веселым, только когда выходил на сцену; за кулисами же душой общества была именно мама. Настоящий сгусток энергии, всегда такая отзывчивая, чуткая, дружелюбная. За всю жизнь мама не сказала дурного слова ни одному человеку и проявляла безграничный энтузиазм во всем, за что бралась.

Мама и папа познакомились в 1961-м, на эстрадном концерте в театре «Регент», в Роттердаме. Она выступала в группе танцовщиц, а он был комиком на разогреве у таких знаменитостей, как Элрой Безрукое Чудо и Боб Бимон со своими «Комическими Голубками».

Они полюбили друг друга и поженились в 1964-м.

Мама всегда мечтала стать комедийной актрисой – это было ее самое сокровенное, так и не осуществившееся желание. Мне кажется, отцу была не очень-то по душе мысль, что мама, будучи человеком гораздо более веселым, может оказаться успешнее его. В 1966-м маме пришлось бросить шоу-бизнес: в тот год на свет появился мой брат, а семью годами позже, в 1973-м, забрыкал ножками и я.

Пока мы росли, брат не проявлял к шоу-бизнесу никакого интереса (сейчас он служит бухгалтером в Донкастере). Мама, разумеется, нисколько не волновалась по этому поводу, но я знаю, что, когда еще в раннем возрасте я в первый раз вышел на сцену, ей было очень приятно. Не оказывая никакого давления, она всегда ободряла и поддерживала меня во всем, что я делал.

– У тебя все получится, сынок, – тихонько шептала она своим мягким, ласковым голосом.

Мама умерла от рака 27 января 1986-го. Ей было сорок три года. Она оставила огромную брешь в самой сердцевине моей жизни, и что бы я ни делал, мне, похоже, не залатать ее уже никогда.

Интересно, а смог бы я заставить ее смеяться?

Сегодня утром разговаривал с Чарли: ей всегда как-то удается меня приободрить. Чарли сказала, что с Майком и Сью творится один сплошной кошмар. Вчера перед самым эфиром Сью подбила Майку глаз, и гримерше пришлось замазывать синяк всякий раз, когда требовалось смотреть в камеру. Режиссер постоянно орал, чтобы «никаких крупных планов», и только что не оттаскивал операторов собственноручно. В результате Майк и Сью оказались так далеко от камер, что не смогли читать с телесуфлера и принялись препираться друг с другом в прямом эфире. Судя по всему, передаче суждено стать классикой ТВ, и Чарли пообещала прислать мне видеозапись.