Чтение онлайн

ущербное — горечь, оставленную в наследие годами богемного

существования.

Я обратил внимание на одного из них. У него была некраси

вая голова, как будто топорной работы, грубая, тяжелая голова

каменотеса, с усами, точно у полицейского, и страшными

глазами. «Когда мы кончаем Школу, — сказал он, — мы словно

из железной проволоки. Только там, в Риме, начинаешь усваи

вать мягкие контуры». Это был Карпо, очень талантливый

скульптор. Двое других были из тех безымянных великих лю

дей, которых так много в искусстве. < . . . >

Зимняя заметка о казино Каде,

потерянная мною и недавно найденная

Тип женщины: женщина со светлыми, как пыль, волосами

и глазами черными, как чернила, обведенными синевой; ниж

няя губа немного свисает, а лицо все набелено. Ошалевшие фи

зиономии, какие видишь в глупом сне; они так густо покрыты

пудрой, что похожи на лица прокаженных, а губы красные,

492

выкрашенные кисточкой; шляпы превратились в простые ко

сынки на взбитых, как пена, волосах, утыканных цветами или

перетянутых нитками фальшивого жемчуга.

Брюнетка в желтой шляпе с лиловыми лентами. Сзади со

шляпы, как у новобранца, свисает четыре-пять лент. Типично

для всех: волосы падают на брови мелкими, круто завитыми

кудряшками, как будто на лбу кусок каракуля, а выше — ли

ния шляпы, слегка опущенной посредине. Типично: лба нет,

вид безумный, женщина превратилась в животное без мысли,

в какое-то странное существо. Она соблазняет не красотой, не

пикантностью, не грацией, а своим невероятным видом, своей

странностью, своим почти сверхъестественным туалетом, тем,

что все в ней противно природе и возбуждает порочные же

лания.

Танцоры, один из типов: писаки-неудачники, нечто вроде

молодых Гренгуаров, клерков в трауре — черные бархатные жи

леты и креповые перевязи на шляпах. Другой тип — нечто

вроде полишинелей-гробовщиков, зловещих паяцев.

Женщина в платье табачного цвета танцевала. Вид возбуж

денного животного, какая-то задорная коза; копна спутанных

волос, большие, широко расставленные глаза, вздернутый нос,

большой рот; из-под приподнятой верхней губы видны смею

щиеся зубы, — смех вакханки из убежища Сальпетриер. Она

ловко, в бешеном темпе, подкидывает над собой и вокруг себя

белые оборки своей юбки. Когда она наклоняется и как бы ны

ряет, подбрасывая вверх свой зад, облако юбок поднимается

над ней. Когда она бросается вперед во второй фигуре кадрили,

ее юбки превращаются в струи водоворота. Потом, движением

женщин с картин Ватто подобрав платье сзади, она порывисто

и задорно перегибается назад и, откинув голову, танцует, соб

рав всю юбку на спине, играя мускулами так, что по всему ее

телу беспрерывно бегут волны складок. Одно из ее па было

просто ужасно, когда она танцевала соло в фигуре кадрили.

Кружась в каком-то вакхическом угаре, она то и дело подни

мала ногу выше головы, обращая к небу гнусный взгляд, пол

ный издевательского вдохновения.

Это было не бесстыдство, это было кощунство. Все насмешки

Парижа над любовью, вся грязь и холодная циничность париж

ского арго, все слова, которыми оплевывается и растапты

вается любовная страсть, словно воплощены в танце этих ног,

словно звучат в мимике этого лица. Все гнусные слова оборван

цев: «Фраер! Твою сестру! О, ла ла!» — все это как будто вы

писывается округлыми движениями этих ног, полных распут-

493

ной грации, этим телом, цинично ломающимся, издеваясь над

самим собою.

И над всем этим — резкий, безжалостный, словно электри

ческий, свет газовых рожков.

Шляпа из черного газа со множеством блесток. < . . . >

Среда, 22 марта.

< . . . > Банвиль рассказал мне также об удивительном конт

ракте Дюма с Рафаэлем Феликсом, касающемся пьес Дюма, как

старых, так и еще не написанных. Дюма обязался изготовлять

столько-то актов в год и, в случае если он этого не выполнит,

предоставил Феликсу право заказывать их кому угодно и под

писывать именем Дюма! <...>

По мере того как старишься, начинаешь чувствовать боль

шое презрение к книгам, к тому знанию людей, которое они

дают. Возьмите два равноценных ума. Предположим, что один

человек читает все книги всех времен и стран, а в то время,

пока первый читает, другой живет: насколько больше знает

о людях этот другой!

За столиком кофейни, на Севастопольском бульваре, —

Когда я смотрю на прохожих, меня больше всего поражает то,

сколько среди них должно быть трусов: как много проходит лю

дей со злобными лицами, а ведь они никогда не совершают

преступлений и даже не строят баррикад.

Сердце не родится вместе с человеком. Ребенок не знает,

что это такое. Это орган, которым человек обязан другим лю

дям. Ребенок — это только он сам, он видит только себя, любит

только себя и страдает только из-за себя. Это самый огромный,

самый невинный, самый ангелоподобный из эгоистов.

27 марта.

< . . . > Да, это правда, в нашем таланте есть болезненность,

и она имеет большое значение. Но эта болезненность, которая

сейчас не нравится и раздражает, когда-нибудь будет считаться

источником нашего обаяния и нашей силы. Болезнь обостряет